Камилла Гребе – Дневник моего исчезновения (страница 74)
– О чем? – повторяю я.
Мама моргает несколько раз и вытирает мокрые от слез щеки.
– Это нелегко, – говорит она.
– Может, все обойдется, – лгу я.
Мама качает головой. У нее вырывается смешок, короткий сухой смешок, настолько неуместный, что мне становится не по себе. То, что происходит, совсем не смешно.
– Нет, милая. Я говорю не о Маргарете. А о нас.
– О
У меня возникает нехорошее предчувствие, но я не могу сказать, чего именно я так страшусь. Видимо, знаю, что ничего приятного я сейчас не услышу.
Это точно.
На подоконнике стоит красная валяная рождественская звезда, которую я когда-то сделала в школе. Блестки и пайетки местами отвалились и свисают на засохшем клее с ткани.
– Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете? Ты для меня важнее жизни.
– Знаю, – отвечаю я, гадая, к чему она клонит.
Минуты идут. Маргарета умирает в реанимации. Несмотря на все чудовищные вещи, которые она совершила, они с Магнусом – наша единственная родня.
Я знаю, что мама хочет повидаться с ней в последний раз.
– Мы не могли завести детей, – говорит мама. – Мы с твоим папой пытались столько лет. Я устала считать выкидыши. Это мучило нас. Пожирало изнутри, как рак. И ты должна мне верить. Я не знала всех подробностей. Не знала, что он держит ее в подвале. Кто способен на такое? Магнус же такой добрый. И Маргарета… я не знала, что она его покрывала все это время. Уму непостижимо. Я, конечно, понимаю, что он ее сын, но все же…
– Погоди! Я ничего не понимаю.
Мама рыдает навзрыд. Слезы градом льют по лицу. Она сморкается снова и снова в мокрый платок. Набирает воздуха в грудь и продолжает:
– Мы только хотели помочь. Мы думали, что поступаем правильно.
– Ты о чем? Что значит «
Мама плачет, слова перемежаются рыданиями.
– Эта женщина, беженка, которую Магнус приютил. Так Маргарета нам сказала. Она была беременна. Но она не хотела этого ребенка…
– Я не понимаю…
– Мы с твоим папой… Мы так мечтали о детях… и у нас был дом и все, что нужно для ребенка.
– Нет, – выдыхаю я, – не может быть…
Мой голос умирает. Слышно только мамины всхлипы и бурчание старого холодильника в углу. Воробей прыгает по подоконнику снаружи и клюет корм, который мама подвесила в сеточке.
– Мы думали, что помогаем ей, – шепчет мама. – Маргарета обо всем позаботилась. Она работала акушеркой и много раз принимала роды на дому… она даже имела право сделать справку о рождении ребенка… так это, кажется, называется… которую потом посылаешь в налоговую. Она все устроила. И мы обожали тебя с самого первого дня, Малин. Мы любили тебя, как свое дитя. Ты была нашим ребенком. Нашим любимым ребенком.
– Нет! Прекрати!
Я вскакиваю так резко, что стул опрокидывается. Он с грохотом падает на пол.
Но мама сидит с опущенными плечами и не шевелится, не реагирует. Только пальцы раздирают мокрый слюнявый платок на мелкие клочки.
Кусочки мозаики неумолимо складываются в одно целое. Вот изувеченная Маргарета в снегу у подножия скалы шепчет мне: «Прости». Вот Магнус боится встретиться со мной взглядом. При каждой встрече он смотрел в пол, словно боялся меня или ему было передо мной стыдно.
И наконец, звонок Манфреда. Когда он спросил, не трогала ли я волосы в медальоне Азры: «Ты его трогала? Локон, я имею в виду. Мне тут звонили криминалисты…»
Комната кружится перед глазами.
Я не хочу завершать эту мысль, но делаю последнее усилие. У Азры был локон волос в медальоне. Манфред спросил, трогала ли я его, потому что они нашли в нем мою ДНК. Они взяли пробу, когда было найдено тело Азры, и внесли в базу, чтобы удостовериться, что улики не содержат ДНК следователей.
И ДНК совпало.
И дело было не в том, что я трогала локон или в том, что произошла какая-то ошибка, как выразился Манфред, нет. Это были мои волосы.
Комнату качает сильнее. Сердце рвется из груди. Я открываю и закрываю рот, не в силах издать ни звука.
Мама смотрит на меня.
На лице у нее такое отчаяние, что мне становится за нее страшно. В таком отчаянии я видела ее в тот день, когда папа умер перед сараем со старой стиральной машиной в руках.
Мамочка.
Мы с ней такие разные. Она низкая, я высокая. Она светловолосая, я брюнетка. Она спокойная, а я импульсивная и эмоциональная.
И она всегда была полной. Неудивительно, что в деревне думали, будто она беременна.
Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть.
– Да, – кричит мама. – Да! И никогда не раскаивались в этом. Никогда!
Она закрывает лицо ладонями и снова плачет. Потом затихает и поднимает глаза.
В них написана мольба.
– Малин, – добавляет она тихо, – никому нет нужды это знать. Никому. Магнус никому не расскажет. Маргарета об этом позаботилась. Ты сама вправе решать.
Я поворачиваюсь, спотыкаясь, бреду в прихожую, распахиваю дверь и впускаю морозный воздух. Прищурив глаза от солнца, смотрю на верхушки елей, стоя на прежнем месте, словно весь мир не перевернулся вверх тормашками.
Словно я не оказалась дочерью убитой боснийской мусульманки без лица. Словно скелет, найденный в захоронении, не был останками моей сестры. Словно Эсма с изуродованными руками, чья семья существует только на выцветших поляроидных снимках, не моя тетя.
Может, Сумп-Ивар и правда видел и слышал младенца у захоронения и этим младенцем была я?
И волосы…
Тошнота подступает к горлу, когда я думаю о тонких черных волосах в медальоне, таких шелковистых на ощупь.
Видимо, Азра отрезала локон у новорожденной дочери и положила в медальон, прежде чем ее забрали.
Прежде чем Маргарета меня украла у матери.
Земля уходит у меня из-под ног.
Я проваливаюсь сквозь землю прямо в ад и продолжаю падать, потому что меня больше некому поймать и поддержать.
Слезы текут из глаз, заливают лицо и рот. Я чувствую во рту соленый вкус слез и горький вкус открывшейся правды.
Малин
– Прошу тебя, мне нужно это знать. Иначе я этого не перенесу… Я…
Слова застревают в горле, как бы я ни старалась не показывать степени своего горя и отчаяния.
Снаружи идет снег. Мокрые снежные хлопья опускаются на черный асфальт и тут же превращаются в воду.
Дни после смерти Маргареты я провела в полном оцепенении. Таким сильным был шок от того, что мне рассказала мама. Все, о чем я могла думать, – это то, что я дочь Азры Малкоц.