Камилла Гребе – Дневник моего исчезновения (страница 63)

Холодильник просыпается к жизни.

Я отчетливо ощущаю запах плесени из подвала, я боюсь, что он проникает через щель в кухню.

Чувствует ли Магнус этот запах? Не учует ли он, что дверь в подвал открыта?

– Не можем сделать это в другой день? – спрашивает Магнус. – Я жутко устал.

Парой секунд позже:

– Но на неделе ожидается снегопад. Обязательно делать это сегодня?

Магнус долго молчит. Чешет затылок своей крупной ладонью.

– Хорошо, – соглашается он под конец, но без особой уверенности в голосе. – Но мне нужно поесть и переодеться, так что не сразу…

Снова пауза.

– Хорошо. У могильника. Ружье взять?

Магнус откидывается на спинку стула и смотрит в потолок. Поворачивает голову в пол-оборота и зевает.

– Камень? Зачем?

Сердце совершает сальто в груди, когда до меня доходит, о чем они говорят. Мне никогда не приходило в голову, что Ханне может быть в опасности, хотя она работает в полиции и я видел то бледное безглазое лицо в окне дома Берит.

Это, должно быть, была Маргарета.

Это она стояла там и шпионила за Ханне и Берит. Она боится, что Ханне вспомнит, что случилось с П.

Почему я раньше об этом не подумал?

Это я во всем виноват.

Если бы я не поддался своей болезненной страсти, ничего этого не случилось бы.

Магнус поднимается. Тяжко вздыхает. Кладет мобильный в карман треников, потягивается, отчего футболка ползет вверх, оголяя жирный волосатый живот. Идет к холодильнику, открывает, ищет что-то на полках, переставляет продукты, шелестит бумагой.

Ноги у меня затекли и одеревенели.

Я пытаюсь их размять, но ноги меня не слушаются. Я снова спотыкаюсь, теряю равновесие, цепляюсь за стену и задеваю дверь. Не сильно, но все же я произвожу небольшой шум, и дверь открывается на пару сантиметров.

Я зажмуриваюсь и молюсь про себя Богу, хотя он мне не нравится и я не знаю, верю в него или нет.

Боже милостивый, помоги мне! Не дай Магнусу меня обнаружить!

Когда я открываю глаза, он смотрит прямо на меня. Моргает и облизывает мясистые красные губы.

Я стою, остолбенев от страха. Как те люди в фильмах ужасов при виде зомби, инопланетян или монстров. Единственное отличие – что это не фильм, а реальность. Я не на диване в доме Саги с пакетом чипсов. Я не держу ее потную руку в своей. Здесь нет кнопки, чтобы поставить фильм на паузу. И, что самое ужасное, нет взрослых, которых можно позвать на помощь.

Я стою в доме настоящего убийцы, и он смотрит прямо на меня.

Но Магнус-Мошонка снова зевает. Поворачивается к холодильнику, берет питьевой йогурт и пьет прямо из пакета.

Я делаю глубокий вдох. Потом еще один.

Он меня не видел.

Несмотря на то, что я стоял прямо напротив, он меня не видел.

Может, Бог все-таки есть, хотя мне и сложно поверить, что ему есть дело до меня, такого противоестественного, когда в мире происходит столько всего плохого.

Магнус убирает йогурт обратно в холодильник и идет в прихожую. Его фигура пропадает в темноте. Секундой позже я слышу его тяжелые шаги на лестнице на второй этаж.

Это мой шанс. Единственный шанс.

Момент, которого я так долго ждал.

Магнус наверху.

Переодевается и собирается на встречу с Маргаретой у могильника.

И берет с собой КАМЕНЬ.

Я закрываю глаза и думаю о Ханне. О Гренландии, о бирюзовых айсбергах, покачивающихся на волнах, о П., которого она любила. Его заморозили, как гамбургеры из супермаркета, которые мы жарим на гриле летом.

Я думаю о том, как странно должно быть стареть и ничего не помнить, хотя за спиной у тебя целая долгая жизнь. И я думаю о жизни, которая может кончиться в любой момент, неважно, чем человек сейчас занят, даже если он занят чем-то серьезным, например, пишет книгу или придумывает лекарство от рака. Смерть может настигнуть тебя в любом возрасте, как настигла Нермину.

У меня болит сердце от тоски по Саге, Мелинде и папе, но больше всего по маме. Она бы знала, что делать. Она всегда знала, что делать, даже в самой отчаянной ситуации. Например, когда Мелинда упала с дерева, ударилась головой и у нее была кровь. Или когда папа так сильно напился на рождественском ужине у бабушки, что не мог даже ходить.

Мама всегда находила решение.

До того как заболела раком.

Но что делать, когда перед тобой убийца-маньяк? Не факт, что даже взрослый знает, что нужно делать.

Не факт.

Часть меня хочет упасть на пол и плакать, поддаться слабости, усталости и страху. Но другая часть слышит в голове голос, который шепчет, что нет ничего невозможного. Все можно перебороть, нужно только отпустить мысли на волю и дать им парить, как птицам. Я думаю о Винсенте, о его словах: «Отсоси мне, педик!». О хаосе в моей голове перед тем, как во мне проснулся зверь. Как Винсент лежал подо мной, бледный от ужаса, не ожидавший, что я способен дать ему сдачи.

Невозможное только кажется невозможным, пока не найдешь в себе силы сделать шаг вперед.

А потом оно просто становится частью повседневной жизни.

Я кладу руку на дверь, чтобы открыть ее, но в тот момент, когда мои пальцы касаются холодного металла, раздаются шаги на лестнице.

Я замираю и заглядываю в щель.

Магнус проходит мимо. Снова открывается дверца холодильника, шелестит пластик.

Потом становится тихо. Тревожно тихо.

Я напрягаю зрение.

Магнус стоит ко мне вполоборота. Рот полуоткрыт, вид у него удивленный.

Потом он идет прямо на меня, поднимает руку и со всей силы толкает дверь.

Все погружается в темноту. Я слышу щелчок, с которым задвижка возвращается на место.

Ханне

За окном Берит идет снег, мягко устилает землю и ели. На снегу виднеется свежий заячий след, который скоро засыплет.

Я хорошо спала, впервые за долгое время.

Я разглядываю свои ноги.

Бинты сняли, но бледная кожа по-прежнему покрыта коростой от многочисленных царапин и ссадин. Ногти синие, обломанные, мизинец залеплен пластырем.

Я одеваюсь и разглядываю свое отражение в зеркале на стене. Радуюсь, что узнаю свое собственное лицо. Курчавые волосы, когда-то рыжие, теперь седые, красные глаза.

Веснушки.

Это я, Ханне.

Есть фотограф по имени Хелена Шмиц. Кажется, Уве, мой бывший муж, водил меня на одну из ее выставок. Он обожал искусство. И чем оно было непонятнее и претенциознее, тем больше восторгов оно у него вызывало. Сомневаюсь, что он вообще разбирался в искусстве, скорее, считал, что интерес к искусству – такой же показатель статуса, как роскошный автомобиль и дорогая одежда.

Но в фотографиях Хелены Шмиц не было ничего непонятного или претенциозного.