Камилла Гребе – Дневник моего исчезновения (страница 48)

– Она говорит, что надеется, что его упекут за решетку на веки вечные.

От этих слов что-то лопается у меня внутри. Во рту появляется горечь.

Папа. Заперт в тесной темной камере на веки вечные.

– Интересно, опознает ли его та старуха, которую они нашли в лесу, – продолжает Сага, не заметив моей реакции. – Та, что потеряла память. Кстати, странно, что они поселили ее у Берит, за церковью. Одна старая старуха заботится о другой. Мама говорит, что это плохо кончится. Хотя вроде у Берит есть в этом опыт. Она раньше работала с инвалидами и психами.

– Я таких слов не употребляла!

Это снова мама Саги. Но на этот раз она не сердится, скорее, веселится. Стоит в дверях, перекидывая тряпку из руки в руку.

– Джейк, тебе домой не пора? – спрашивает она.

Я сижу, уставившись в ковер. Мне страшно от одной мысли о возвращении домой. Мама Саги разглядывает меня и хмурит лоб.

– Можешь остаться на ночь и спать на диване, если хочешь, – предлагает она.

Сага смотрит на меня, но ничего не говорит. Вытягивает нитку из драных джинсов, тянет и тянет, пока та не отрывается и не остается у нее в руках.

Я лежу на диване под старым влажным одеялом, которое мама Саги достала из кладовки. Очень мило с ее стороны позволить мне переночевать у них на диване.

Я думаю о том, что часто говорит папа: в Урмберге люди помогают друг другу. Это одно из преимуществ жизни в деревне. Может, он прав.

Я достаю дневник. Поколебавшись, включаю ночник и принимаюсь за чтение.

У нас с Ханне размолвка, но все равно я должен прочитать все до конца и узнать, что случилось на самом деле. И если я найду настоящего убийцу, они отпустят папу.

Возможно, я единственный, кто может его спасти.

Урмберг, 30 ноября

В участке.

Сегодня плохая погода. Похоже, начинается буря.

Дождь стеной, ветер сотрясает дом. Внутри адски холодно. С потолка капает, несмотря на включенный на полную мощность обогреватель.

У нас только что было утреннее собрание. Мы обсудили имеющуюся у нас на данный момент информацию, прошлись по датам, гипотезам, уликам, показаниям свидетелей. Боснийская полиция прислала нам фотографии Нермины. Мы увеличили их, распечатали и повесили на стену. Смерть смотрит на нас со стены. Я смотрю на нее.

Манфред был не в духе. Спросил, с каким типом преступника мы имеем дело.

Я сказала, что вижу три возможных варианта: 1) кто-то убил Нермину случайно (например, автомобильная авария) и спрятал тело в захоронении. 2) Азра убила свою дочь, что объясняет ее исчезновение. 3) Неизвестный человек убил Нермину. Мотив может быть сексуальным.

После мы прошлись по списку людей, работавших в приюте для беженцев в начале девяностых. У большинства криминального прошлого не обнаружилось. Только двое из них по-прежнему живут в Урмберге: Рут Стен, бывшая директриса, и Берит Сунд, пожилая дама, чей дом стоит за церковью на пути к заводу.

По словам Малин, Берит вне подозрений.

Она и мухи не обидит.

Я просыпаюсь от холода.

Одеяло сползло на пол. В гостиную просачивается свет из кухни. Что-то хрустит на полу, когда я шарю там в поисках одеяла. Может, чипсы.

Мама Саги ненавидит чипсы в гостиной. Если бы она знала, что под диваном чипсы, уже примчалась бы посреди ночи с пылесосом в руках.

Я втаскиваю обратно одеяло, но внезапно застываю, охваченный ужасом. Смотрю на пол.

Дневника нет.

Вскакиваю с дивана, опускаюсь на колени и заглядываю под диван. Но ни там, ни между подушками его нет.

Она сидит в постели с дневником в руках. Щеки мокрые от слез. Розовая прядь спадает на глаз.

– Сага, – начинаю я.

Она качает головой, словно не желает со мной говорить.

– Послушай…

– Это ее дневник, да? Той, что заблудилась в лесу?

Я киваю в ответ.

– Ты должен был мне все рассказать, – шепчет Сага.

Я стою на холодном полу, чувствуя, как холод проникает в каждую клеточку тела. Окна сотрясаются от сильного ветра.

Да, я должен был рассказать. Но не рассказал. И я даже не могу объяснить ей, почему не сделал этого.

– Ты должен был сказать, что нашел дневник и что Бьёрн Фальк преступник. Что, если он попытается убить маму? Бросить ее в печку в сауне? Или тебе это в голову не пришло?

– Я…

– Почему ты ничего не сказал? Я думала, мы доверяем друг другу.

Ее голос похож на шепот.

Сага качает головой и утирает слезу.

– Потому что твой папа, возможно, кого-то убил?

– Нет! Нет!

– Потому что у тебя не осталось бы родителей, если бы его посадили…

– Папа никогда бы…

– Откуда ты знаешь… – сухо усмехается Сага. – Этого никто не знает. И что ты собирался делать? Ты же не собирался туда поехать?

– Куда?

Сага хмыкает.

– Ты даже не дочитал до конца?

Я молчу. Сага покачивается взад-вперед в кровати, уставившись на стену.

– Сага, – умоляю я, – только не рассказывай никому, прошу тебя!

Сага поворачивается ко мне. Глаза у нее словно черные дыры. Костяшки пальцев, сжимающих дневник, побелели.

– Это все, что тебя беспокоит? Что я могу кому-то рассказать?

– Нет, я…

– Я хочу, чтобы ты пошел туда, – кричит она и швыряет в меня дневником.

Дрожа листами, он пролетает через комнату и приземляется мне на левую ногу. Но я не чувствую боли, только ужасную пустоту внутри, потому что понимаю, что, скорее всего, потерял ее.

– Убирайся! – кричит она. – И никогда больше не возвращайся.

Сага отворачивается и прячет лицо в подушку.

Малин

Не знаю, что меня разбудило. Возможно, шум снаружи, потому что за углом воет ветер, а одинокая ветка стучит в окно. Звук такой, словно Сюзетта стоит там, в темноте, и неторопливо постукивает по стеклу своими длинными синими ногтями.

В свете луны видно плетеный коврик на полу и снежинки за окном.