Камал Равикант – Верь. В любовь, прощение и следуй зову своего сердца (страница 20)
День восемнадцатый
Дорога резко спускается в сочную долину, ведет мимо развалин монастыря и выравнивается рядами толстых тополей, растущих по обочинам. Листья мокрые, и когда их колышет ветерок, кажется, что идет легкий дождь. Здесь нет автомобильного движения и щебечут птицы.
«Как же здесь хорошо», – тихо говорит Лоик, шагая рядом со мной.
В такие моменты, как этот – под открытым небом и плечом к плечу с отличным другом, – нет на свете другого места, где я хотел бы оказаться.
«Знаешь, – говорю я, – я, кажется, слегка запал на одну паломницу».
«Превосходно».
«Хотя она не чета мне. Немного старше. Определенно мудрее».
«Женщина всегда мудрее тебя, – говорит он. – Особенно в сердечных делах.
«Она бразильянка».
Он одобрительно кивает: «Хороший выбор».
Впереди виднеется деревня с церковной башней, высоким красно-белым журавлем и тесно сгрудившимися домами. На белом указателе на обочине дороги указано название: Кастрохерис.
«А если я совершаю ошибку?»
«К счастью, ты молод, – говорит он. – Если тебе от этого легче, то знай, что ты совершишь еще много ошибок. Тех, что похуже».
«И как это должно помочь мне?»
Он разражается смехом: «Я не хотел тебя обескуражить. Скорее вдохнуть надежду».
Я смеюсь, а потом вспоминаю это слово. Впервые, когда я позвонил отцу после того, как ему поставили диагноз, я спросил, могу ли я что-нибудь сделать.
«Надежда, – сказал он. – Ты можешь дать мне надежду».
Как же давно это было. Что имел в виду мой отец?
Лоик пристально наблюдает за мной: «У тебя опять изменилось настроение».
Я гоню воспоминания прочь.
«Итак, любовь к женщине».
«О, – говорит он, – ощущение прикосновения женской кожи к твоей – ни с чем не сравнимое чувство. Даже хорошая еда и выпивка не идут ни в какое сравнение».
Он подыгрывает мне, и я улыбаюсь, чтобы дать ему понять, что ценю это.
«Даже, скажем, самое лучшее французское вино?»
Он задумывается над этим – на этот раз серьезно. По-видимому, это обоснованный вопрос.
«Это зависит от вина. Но быть лучше женщины – он целует кончики большого и указательного пальцев, – это должно быть подобно крови Христа».
За крышами Кастрохериса земля становится плоской, затем поднимается вверх, как утес. Справа остается побуревший холм с развалинами замка. Мы входим в деревню и идем по узким улочкам к приюту.
Внутри на стенах пятна от воды, пахнет мокрой сосной, и я вижу пар, поднимающийся от моего дыхания. Группа паломников стоит у входа и поет по-испански. Грузный мужчина с темной бородой до живота стоит лицом к ним и дирижирует, безумно размахивая руками.
Эта сцена напоминает мне о Роне. Я скучаю по англичанину, который днем гонялся за призраками, а ночью пел и плакал. Каждый встреченный тобою паломник, независимо от того, как долго вы общались, оставляет в твоей душе свой отпечаток. Я начинаю понимать, что в этом-то и заключается особенность такого рода путешествий.
Когда представление заканчивается, мужчина забирает листы с текстами песен и подходит к стойке регистрации. Очки с толстыми квадратными стеклами закрывают верхнюю половину его лица, в то время как остальную часть закрывает борода. Он ставит печати на наших
«Пошли», – говорит мне Лоик и начинает подниматься.
Мужчина кладет обе руки мне на плечи и поворачивает меня к спальной комнате слева. Сквозь темный дверной проем я вижу бельевые веревки, натянутые от стены к стене. Комната разделена на отдельные зоны, каждая из которых похожа на тесное купе поезда с четырьмя кроватями. Но кроме этого здесь нет ни окон, ни вида холмистой местности, ни стука колес. Только серый цемент.
Лоик останавливается. «Нет, – говорит он
Все еще держа руки на моих плечах, мужчина ворчит и толкает меня в сторону темной комнаты так, что я почти спотыкаюсь. Лоик бросает свой рюкзак и сбегает вниз по лестнице.
«Мы друзья, – говорит он, в упор глядя на
Мужчина выпрямляется. Он на голову выше Лоика и в два раза шире в плечах.
«Все в порядке, – говорю я Лоику. – Я все равно просто хочу поспать».
«Нет. Друзья должны быть вместе».
Мы заглянули на лестницу раньше, пока ждали. Там было гораздо лучше: деревянные полы, высокие потолки, двухъярусные кровати и множество окон.
«Послушай, – говорю я Лоику, – не велика беда».
Он поднимается по лестнице, хватает свой рюкзак и спускается вниз. Я следую за ним в цементную комнату, и мы бросаем наши рюкзаки на пустые койки.
«Спасибо. Но тебе не стоило…»
«
«Может, он фашист», – говорю я.
Кажется, это поднимает ему настроение. «Ну да, наверное. Приют, которым управляет фашист. Фашист из Камино. Это глупо, конечно. Такие уж правила на Камино. Кто их только придумал?»
После ужина я сворачиваюсь калачиком на своей койке и слушаю громкий храп паломников, отдающийся эхом. В темном купе, снова наедине со своими мыслями.
Когда я навещал своего отца, Сью тоже пошла со мной. Мы подошли к группе небольших кирпичных многоквартирных домов. Они стояли рядком, как ящики для игрушек. Она нежно поцеловала меня в щеку, а затем зашла ждать меня в ближайший продуктовый магазин. Я хотел пойти к нему один.
Я вздохнул, вошел и стал подниматься по лестнице, когда стальная дверь с громким стуком захлопнулась за мной. Лестница была серого металлического цвета, краска на ней облупилась. На первой ступеньке был грязный отпечаток ботинка.
Четвертый этаж, квартира С. Дверь была открыта. Внутри кто-то разговаривал. Я постучал и услышал скрипучий голос: «Войдите».
Я медленно заглянул внутрь. Напротив двери стояло сложенное инвалидное кресло: синее сиденье провисло между колесами. Справа от меня были ходунки: яркие, блестящие, с бледными резиновыми рукоятками. Мне потребовалось все мое мужество, чтобы не развернуться и не сбежать.
Он сидел на диване у стены, прижав телефон к уху. Перпендикулярно стоял еще один диван, а посередине кофейный столик. Он поднял глаза и улыбнулся.
«Ты здесь», – сказал он. Это прозвучало как вопрос.
На нем была белая футболка и белые брюки, но они так свободно висели на нем, что было похоже, будто он одет в занавески. На голове у него была синяя бейсболка с надписью «Янкиз». Мы пожали друг другу руки, и его ладонь утонула в моей. Через дверь в спальню я увидел стены, увешанные фотографиями, полками с книгами и всяким мелким хламом, собранным за жизнь.
Человек, которого я знал только по воспоминаниям.
Его глаза следили за каждым моим движением. Он повесил трубку, предложил мне поесть или что-нибудь выпить.
«Я уже поел, – сказал я ему. – Плотно пообедал». Ложь.
«Поешь немного, – сказал он. – Попробуй».
Я похлопал себя по животу: «Я наелся».
Я был слишком напуган. Чтобы подойти ближе, чтобы есть из его тарелки, пить из его чашки.
В разговоре были паузы, и я чуть не заснул, уставший от того, что не спал накануне ночью. За окном росло дерево. Небо было светло-голубым, и листья дрожали. Откуда взялся ветер в бетонном городе?
Он встал и пошел в спальню, используя ходунки. Это был медленный процесс: он с усилием держал их, навалился всем весом на металл и сделал несколько осторожных шагов. Это заняло бесконечность, но я увидел торжество на его лице. Он порылся в своем шкафу и предложил мне рубашку.
«Я всегда покупаю все по две штуки», – сказал он.
Я не смог взять ее, вместо этого придумал отговорку о том, что сам выбираю себе одежду. Он повесил рубашку на вешалку и кивнул. В тот момент я понял, что он знает, и что-то внутри меня сжалось. И все же я не мог ее взять.
«Похоже, ты часто тренируешься, мой мальчик, – он похлопал меня по плечу. – Я очень впечатлен твоим телосложением».
Его тело было худым и хрупким. Большие ладони, прикрепленные к тощим рукам. Из его груди торчал катетер, похожий на крошечное копье. Я вспомнил тот вечер, когда он позвонил мне рассказать об этом. Ординатор-хирург неправильно вставил его, и ему пришлось повторить болезненную процедуру.