Камал Равикант – Верь. В любовь, прощение и следуй зову своего сердца (страница 22)
Он качает головой.
«Я хочу быть уверенным, что у тебя есть нормальный рюкзак».
«О боже, – я крепко обнимаю его. – Спасибо».
Он отступает назад, кладет руки мне на плечи и улыбается.
«Никаких больше подделок,
«
Он подходит к двери, поворачивается ко мне. Он явно хочет еще что-то сказать. Я жду.
«Я совершил много ошибок в своей жизни, – наконец говорит он. – Все, чем я поделился с тобой, основано на моем личном опыте. Я был предвзят, и ты должен это понимать. Дело в том, что когда ты любишь кого-то, ты хочешь, чтобы у него все было идеально. Даже боль. А вот чего ты хочешь избежать, так это ненужной боли у этого человека. Вот что я подразумеваю под идеалом».
Я начинаю что-то говорить, но он отмахивается от меня. Некоторое время усмехается.
«Я желаю тебе идеального Камино».
Он выходит за дверь. Я слышу его шаги на лестнице, затем вижу его в окно – моя старая подделка под Lowe Alpine подпрыгивает вверх-вниз на его плечах.
День двадцать первый
Два шоссе, разделенные широким участком коричневой травы, тянутся мимо сухих, бесплодных полей и уходят за горизонт, как параллельные линии, которые на расстоянии становятся ближе, но никогда не соединяются. Они направляются на запад. Мой рюкзак кажется тяжелым, а футболка влажной от пота.
Я тащусь по обочине одного из шоссе, один, если не считать редких грузовиков. Они мерцают на жаре, становятся громче и больше, а затем проносятся мимо с порывом горячего воздуха. Иногда я машу рукой. Иногда водитель нажимает на клаксон. Шум расходится рябью и повисает в воздухе до тех пор, пока грузовик снова не превращается в пятнышко.
Я следую по желтым стрелкам, нарисованным на дорожных знаках и технических столбах. Через дорогу от шоссе стоит каменный памятник в форме стройной пирамиды со скамейкой перед ним. Он белый, высотой с меня.
Этот регион называется Месета, сказал мне один немецкий паломник. Начинается в Бургосе, заканчивается в Леоне. Страна Смерти. Эта область Испании, где выращивают кукурузу, расположена на высоте девятисот метров над уровнем моря.
«Это суровый край, – сказал он. – Здесь девять месяцев длится зима и три месяца – ад». Он смолк и повторил это снова: «Ад».
«Дайте угадаю, – сказал я. – Мы попали в эти три месяца?»
Он кивнул: «Здесь, на этой земле, человек может найти себя».
Я пью теплую воду с привкусом пластика из своей бутылки и немного отдыхаю на скамейке. Мемориальная доска на памятнике гласит, что местная комарка построила специальную дорогу для паломников длиной в тридцать шесть километров. Сухая грунтовая дорожка шириной около десяти футов, обсаженная небольшими голыми деревьями, начинается у подножия памятника и ведет в сторону от шоссе.
После кремации моего отца я сидел в его квартире, окруженный коробками и мешками для мусора. Я был здесь всего лишь второй раз в жизни. Первый визит был кратким. На этот раз у меня была определенная цель. Здесь было все, что он накопил за свою жизнь. У меня была неделя, чтобы все это выбросить.
Я наткнулся на лист бумаги с именами и номерами телефонов. Сверху обычными чернилами было написано: «В случае смерти звоните».
В случае смерти.
Я сжал список в руке и плюхнулся на его кровать. Был серый, пасмурный день. Мимо прогрохотал поезд. У кого-то внизу был включен телевизор, и я услышал музыку. Она проникала сквозь полы, заполняла стены, плыла из окон.
Однажды я разговаривал с ним по телефону: я сидел на теплой кухне и собирался забраться в постель к Сью, а он на другом конце города говорил, что его должны повторно госпитализировать.
«От их лечения мне становится хуже, – сказал он. Затем, как ребенок, спросил: – Когда мне станет лучше?»
Я хранил молчание, никогда не упоминая о смерти, никогда не спрашивая, как он справлялся с болью, с химиотерапией, хотел ли он когда-нибудь, чтобы его кто-нибудь обнял, когда он лежал один в темноте, пока его тело пожирало само себя. Я боялся сближаться с ним, боялся чувствовать. Я боялся стольких вещей.
Маленькая желтая стрелка у основания памятника указывает путь. Именно тогда я понимаю, что не слишком задумывался о том, кто их рисует. Обо всех тех безымянных добровольцах, выполняющих эту работу на протяжении столетий – о тех, без кого паломники заблудились бы. Я бы заблудился. Это меня поражает. Как раз в тот момент, когда ты думаешь, что ты одинок, ты начинаешь понимать, что это не так.
Мои потрескавшиеся губы болят и имеют солоноватый привкус, когда я провожу по ним языком. Высоко в небе реактивный самолет оставляет за собой ленивый белый след. На небе ни облачка, и щуриться на солнце больно. Сколько времени потребуется самолету, чтобы пересечь этот участок? Наверное, несколько минут. У меня же это занимает дни.
Я впитываю этот момент. Грязь, бесплодные поля, жара, широко раскинувшееся небо. Желтая стрелка. Я поднимаю тяжесть всего, что несу, и продолжаю путь на запад.
День двадцать третий
Дорога длиною в тридцать шесть километров заканчивается за разрушающимися средневековыми стенами городка Мансилья-де-лас-Мулас. Зарегистрировавшись в приюте и заняв койку, я расслабляюсь в кресле во внутреннем дворе. Закрыв глаза, я откидываю голову назад и чувствую лучи вечернего солнца на своем лице.
Мимо проходят паломники, их сандалии шлепают по цементу. Рядом разговаривает женщина с британским акцентом, ее голос звучит нежно и умиротворяюще. Несколько раз она принимается смеяться.
«Но вот что я вам скажу, – слышу я ее слова. – Испанцы немного напоминают мне африканцев. Африканцы меня потрясли. Их красота, их дух просто неподражаемы».
Потом она что-то тихо говорит, смеется, и другой голос смеется вместе с ней. Знакомый мужской голос: Ник. Я смотрю налево и вижу, что он сидит за одним столиком с этой женщиной. Ей, должно быть, где-то чуть за шестьдесят. Ее серебристые волосы подстрижены коротко, почти по-мальчишески, и беспорядочно падают на лоб. У нее алые щеки и зеленые глаза.
Она замечает меня и улыбается, отчего морщинки вокруг ее рта разглаживаются. Я улыбаюсь в ответ, снова откидываюсь назад и закрываю глаза.
Кто-то пробегает мимо, стуча ботинками по полу. Я потираю затекшую шею и медленно разминаю ее: тяну левое ухо к левому плечу, правое ухо к правому плечу, подбородок к груди. Двое мужчин садятся позади меня, они громко и быстро разговаривают по-французски. Это наводит меня на мысли о Лоике. Путешествуя, привыкаешь к приветствиям и прощаниям, но время от времени встречаешь того редкого человека, который заставляет тебя задуматься, как твоя жизнь вообще существовала без него.
Когда мужчины уходят, я снова слышу голос женщины.
«…а ведь нас предупреждали об алжирской таможне и о том, что там тебя запросто могут убить, и тому подобном».
Я открываю глаза. Небо темно-синего цвета, каким оно становится после захода солнца.
«Нам пришлось переночевать на таможне, – продолжает она, – потому что сотрудник ушел домой на ночь. На следующий день в его кабинете, пока мы заполняли стопки бланков, я увидела на стене длинный такой хлыст. Парень с таможни потчевал меня байками о том, как он убивал людей этим хлыстом, и я спросила: “Неужели это правда?”
“О да”, – сказал он. Я не знала, как правильно реагировать, поэтому много улыбалась и кивала головой.
“Вы же не собираетесь нас убивать?” – спросила я его.
“О нет – сказал он. – Вы слишком милая”».
Женщина определенно привлекла мое внимание.
«И знаете, – говорит она, – это может прозвучать странно, но я убедилась в том, что это так: гораздо страшнее подвергаться преследованиям со стороны полиции в собственной стране, чем оказаться на прицеле в какой-нибудь стране третьего мира. У нас на Западе существует система, и она с легкостью может быть направлена против тебя, тогда как в странах третьего мира – а на меня много раз наставляли оружие – всегда есть выход. Сигареты, деньги, что-то еще. Те, кто держит оружие, обычно просто мальчишки, еще более напуганные, чем ты».
«Что вы делали в Африке? – спрашивает Ник, озвучивая вопрос, которым задаюсь и я.
«Работала, – говорит она. – Я медсестра».
Я сажусь.
«Неужели вы все еще там работаете?» – спрашивает он.
«О боже, нет, – говорит она. – Вообще-то я только что вернулась из Турции, но в основном я работаю в Лондоне».
«Вы работаете по приглашению?» – я не могу удержаться от вопроса.
Это заставляет ее рассмеяться. «Да, – говорит она, – полагаю, что я работаю по приглашению, когда я на съемках. Видите ли, я работаю на съемочных площадках».
«На съемочных площадках? Там, где снимают кино?»
Она берет из пепельницы сигарету, затягивается. Выпускает дым из ноздрей.
«Разумеется. Я занимаюсь этим уже более двадцати лет. Полагаю, это все, что я теперь умею. Боже, а от этой мысли мне самой немного тревожно». Она щурится сквозь дым. «Послушайте, вы американец?»
Я киваю: «Угадали».
Длинные ноги Ника сложены под столом. Его бакенбарды стали еще гуще, чем когда я видел его в последний раз.
«Полагаю, ты уже встречался с Кэт?»
«Нет, – говорю я, а потом, обращаясь к ней: – Я Амит».
«Ну конечно, – говорит она, улыбаясь. – У вас красивый индийский оттенок кожи».
Она тушит сигарету в пепельнице и начинает писать в своем дневнике. Я извиняюсь и иду ужинать, а когда возвращаюсь в приют, уже темно. Во внутреннем дворе столы и стулья сложены в одном углу, и паломники сидят в кругу на цементном полу возле большого горшка. Постиранное белье свисает с веревок, растянутых наверху.