Кальмия Н – Песня, зашитая нитками (страница 1)

Кальмия Н

Песня, зашитая нитками

Пролог

Qui nisi sunt veri, ratio quoque falsa sit omnis

(лат. Если чувства не будут истинны, то и весь наш разум окажется ложным).

Тук.

Глухой стук дверок шкафа.

Тук, тук

Или это стучат капли воды, прокачивать из-под проржавевшего крана ванной?

Тук, тук, тук

Что-то отдалённое, непонятное. Но одновременно такое же знакомое.

Тук-тук, тук

Стук ускоряется. Да, теперь становиться понятно, что это не капли воды. И это не озорной ветер, заставляющий шуметь неожиданные объекты интерьера.

Тук-тук-тук

Потолок ванной покрыт плесенью, черными узорами, напоминающими карту забытых мест. Вода из крана – не просто ржавая, она пахнет железом и чем-то гнилым, будто течет не по трубам, а по венам самого дома. На стене – трещина. Она появилась неделю назад, но уже успела разрастись, как живая. Интересно, сколько еще нужно времени, чтобы она расколола стену пополам? И что тогда вывалится из этой темноты?

Оборачиваюсь. Вижу отражение. Через отражение на меня взирает бледная версия меня.

Длинные светлые волосы, совсем потерявшие цвет, карие глаза, в которых раньше неотъемлемо прослеживалась воля к жизни, совсем потухли. Бледная, почти прозрачная кожа. Такое тело больше напоминает бракованную фарфоровую куклу.

В углу комнаты стоит кресло. Когда-то оно было мягким, но теперь его обивка истлела, и из дыр торчат пружины, похожие на сломанные ребра. На спинке – пятно. Не просто грязь, а очертание руки, будто кто-то вцепился в него в последний момент перед падением. Или перед тем, как его утащили. Кто оставил этот след? Я? Или тот, кто смотрит на меня из зеркала?

Улыбаюсь. Но вместо улыбки, на лице возникает лишь слабое подобие оскала.

Будущее. Что я могу знать о будущем, если мне известно лишь настоящее? А что могут знать люди? Кто может точно знать о том, что его ждёт в ближайшем будущем? А кто сможет этого избежать?

Верно, я могу рассказать лишь о настоящем. И немного о прошлом.

Настоящее. Сейчас я в мнимом настоящем. Я совершенно уверенно могу утверждать, что я здесь. По бедному лицу, разбитой улыбке, потухшим глазам.

Прошлое. Оно в памяти, и также как ядовитый клинок, отравляет хуже настоящего.

Или же нет?

Что я знаю о настоящем? Что такое это «настоящее»? И что из себя представляет тот, кто смотрит на меня по той стороны зеркала?

Отражение преподносит руку к гладкой ледяной глади. Улыбается.

Я не двигаюсь с места. Не делаю ни шага. Замираю.

Отражение тоже замирает, изучающе оглядывая меня с ног до головы. Останавливается на глазах.

Слышу стук.

Тук, тук, тук

Чувствую, как по моей спине будто взбираются сотни маленьких ножек.

Всё ещё не двигаюсь. По щеке отражения скатывается слеза. Чёрная слеза.

Пол под ногами холодный, липкий. Не просто мокрый – он будто покрыт тонкой пленкой чего-то живого. Если приглядеться, можно увидеть, как в щелях между плитками шевелятся тени. Они не просто двигаются – они повторяют мои движения с опозданием в секунду. Как будто я – кукла, а кто-то дергает за нитки, но делает это небрежно, с усмешкой.

Тук-тук-тук

В мои уши что-то пробирается, глаза болят, чувствую чей-то скрежет у своих губ. Не могу отвести взгляда от отражения.

Тук-тук-тук-тук

Ноги немеют, руки теряют чувствительность, будто бы их набили ватой. Глаза предательски чешутся, слезятся. Я всё нечётче вижу фигуру перед собой.

Поднимаю руку, протираю глаза, на миг зажмурившись.

Треск

Хрустальный звон разбитого зеркала разрывает тишину, будто кто-то провел лезвием по нервам. Звук пахнет сталью и мокрым пеплом – как будто в воздухе растворяются обгоревшие фотографии. Осколки падают не вниз, а в меня – острые, как бритвы, они впиваются в кожу, оставляя после себя не царапины, а черные трещины, из которых сочится что-то густое и липкое. В ноздри забивается запах меда и тухлятины. Сладковатый, но с гнилостной нотой, будто под кожей уже кишит личинка.

За мгновение до того, как тьма окончательно поглотит зрение, я успеваю увидеть их.

Белые руки – не просто бледные, а трупные, с синеватыми прожилками под полупрозрачной кожей. От них веет сыростью подвала и формалином – консервантом для тел, которые не должны разлагаться. Пальцы слишком длинные, суставы вывернуты под неестественным углом, будто их ломали и собирали заново, не глядя. Но хуже всего – когти.

Черные, закрученные, как ржавые гвозди, они медленно приближаются к моим глазам. Кажется, я чувствую их запах – ржавчину и что-то химическое, как будто кто-то пытался стерилизовать гниение и только усилил его.Они не просто касаются – входят в плоть, будто стекло не разбилось, а растворилось, пропуская сквозь себя эту тварь.

Не просто вспышка – мозг взрывается от нее, будто кто-то влил в череп кипящее масло. Теперь я вижу цвета боли: алый, как свежая рана, переходящий в фиолетовый, как синяк, а затем в черный – цвет пустоты, которая ждет. Я пытаюсь закричать, но горло уже не мое. Внутри – шевелящаяся масса: жуки с панцирями, покрытыми шипами, многоножки с липкими лапками, что-то мягкое и скользкое, наползающее на язык. Они не просто заполнили глотку – они поют.

Тонкий, противный писк, сливающийся в хор, звучащий изнутри моего же тела. Их голоса пахнут горелым сахаром – приторно-сладким удушьем, от которого хочется рвать.

И тогда раздается крик.

Не мой – потому что я уже не могу. Это она кричит. Та, что смотрела на меня из зеркала. Та, у которой мое лицо, но глаза… Боже, глаза пустые, как у куклы, из которых вытекают черные слезы. Эти слезы пахнут медью и йодом – как будто кто-то пытался остановить кровотечение, но только размазал его по лицу. Она кричит моим голосом, но в нем нет ничего человеческого – только визг, от которого кровь сворачивается в жилах.

Я чувствую, как твари внутри начинают есть.

Не просто ползать – они впиваются в стенки желудка, прогрызают путь к сердцу, их лапки царапают кости изнутри. Теперь я чувствую их вкус: горький, как желчь, с металлическим привкусом крови. Они оставляют за собой следы – липкие, как смола, пахнущие разложением и чем-то чужим, что не должно быть внутри человека. Больше всего жжет там, в животе – будто кто-то развел там костер и теперь медленно перемешивает угли ножом.

Последнее, что я успеваю почувствовать – холод.

Не просто темнота, а вода. Густая, как смола, она заливает легкие, и я понимаю: это не конец. Она пахнет мокрым камнем и чем-то древним – как будто я вдыхаю воздух из склепа, запечатанного веками.

Это начало.

Тьма смыкается над головой, но я уже знаю – когда проснусь, онибудут ждать.

И зеркало снова будет целым.

Ах, этот бренный, но такой прекрасный и чудесный мир!

Любящих созданий своих щадящий, а ненавидящих подвергающих в пучину отчаяния.

Сильного делающий сильнее, слабого же безжалостно ломающий на части.

Взращивающий любовь и безразличие, сильнейшую ненависть и всевоспламеняющую любовь в одном хрупком тельце.

Хотя иногда терпящий в ином случае погрешности. Так называемые «систематические грубые ошибки».

В одно великое время, золотой для человечества век, люди познали истину – им были даны силы добыть себе счастье своими руками.

Так называемая «родственная душа» уже не была красивой, но бесполезной метафорой – почти у каждого живущего на земле появилась своя, личная истинная пара.

И стоило лишь истинному запеть, как у его или её пары по всему иелу начинали цвести цветы. Прямо как в сказках.

Не так ли?

Стоило лишь родственной душе запеть, как её пара начинала покрывать цветами. Цветение могло начаться с рук, ног, или даже с сердца. И оно не прекращалось вплоть до той поры, пока душа не останавливала своё пение, тем самым убрав для волшебных созданий подпитку.

Чем больше возлюбленный или возлюбленная слышала пение своей родственной души, тем больше цветы испещряли его или её тело.

Чем дольше длилась песнь, тем ближе подбиралась смерть.