Кальмия Н – Песня, зашитая нитками (страница 3)
Да, определённо, она знала его. С усилием попытавшись ухватиться за осколки воспоминаний, она поняла, что падает вниз. Последним, что услышало её затухающее сознание был полный отчаяния шёпот.
Где-то вдали горел свет. Не яркий, а тусклый, будто свеча, которую вот-вот задует. Но он был. И в этом свете мелькали тени – может, люди, может, просто обрывки воспоминаний. Они тянулись к ней, шептали что-то, но слова растворялись в воздухе, не долетая. Осталось только ощущение – кто-то зовет. Кто-то ждет.
ГЛАВА I. Пробуждение
Девушка резко разлепила веки, и сразу же поморщилась. Утренний свет, проникающий сквозь полупрозрачные шторы, резал глаза, будто тысячи крошечных лезвий. Воздух пах стерильностью и чем-то металлическим – знакомый, но от этого не менее отталкивающий запах больничной палаты.
Зельда не знала, сколько пробыла в этом искусственном сне. Но кожей чувствовала – не неделя, не месяц. Гораздо дольше. Время здесь текло иначе, словно густой мёд сквозь пальцы.
Руки сковывало что-то холодное и чужое. Опустив взгляд, она увидела провода – бледные, как трупные пальцы, впившиеся в её запястья. И ещё несколько тонких белых трубочек, тянущихся от локтевых сгибов к капельнице. Пластиковые щупальца, питающиеся её кровью.
Губы Зельды искривились в усмешке. Одним резким движением – рывком, от которого заныли давно не работавшие мышцы – она вырвала все эти мерзкие шланги. Из ран, оставленных неосторожным движением, брызнула густая кровь, горячая и живая. Но уже через мгновение кожа стянулась, будто и не было этих ран – лишь капли, медленно скатывающиеся по предплечьям, оставляя за собой липкие дорожки.
Она сжала тонкое больничное покрывало – материал шуршал, как сухие листья. Воздух здесь был другим. Густым. Наэлектризованным. Как перед грозой.
Когда она ступила на жёсткий пол, холод кафеля будто бы обжог кожу. Но девушка даже не поморщилась. Лишь слабо улыбнулась, наслаждаясь тактильными ощущениями. Встала, сдёрнув покрывало на пол.
В этой комнате была только одна кровать. И очевидно только одна живая душа. Хотя насчёт «живой», она бы теперь поспорила.
И ничего лишнего: тумба возле кровати, куча аппаратов жизнеобеспечения, окно, да дверь, ведущая в уборную. Интересно, зачем в комнате человека, находящегося в коме, нужна была уборная?
Однако, думать об этом не хотелось.
Тишина. Почти плотная, как застоявшийся воздух на болоте, заполняющая каждый уголок комнаты. Зельда прислушалась – ни шагов за дверью, ни приглушенных голосов медсестер. Только мерцание ламп дневного света, издающее едва уловимый высокий писк. Эта изоляция странным образом успокаивала.
Она двинулась вдоль стены, пальцы скользили по шершавой поверхности, пока взгляд не зацепился за электронные часы.
Красные цифры, резкие, как порезы на белом фоне:
Горькая усмешка сорвалась с губ. Ровно 95 месяцев. Почти восемь лет искусственного сна. Время, которое украли у неё капля за каплей, словно лекарство из той самой капельницы.
Она подошла к умывальнику. Вода хлынула ледяными иглами, заставляя кожу покрыться мурашками. Девушка впилась пальцами в керамическую раковину – поверхность была на удивление теплой по сравнению с водой.
Зачесав мокрые волосы назад, Зельда встретилась взглядом со своим отражением.
Лицо… но не совсем её лицо. Те же черты, но словно выточенные заново – резче, бледнее. Губы, которые когда-то были полными, теперь потрескались и поблекли, будто иссушились. Ненавистное зеркало показывало ей чужую девушку с глазами…
Она резко наклонилась ближе.
Раньше её глаза были светло-карими, с теми самыми зеленоватыми искорками, которые мать называла «дьявольским светом». Теперь же – глубокий изумруд, почти фосфоресцирующий в полумраке. Как у хищного зверя ночью.
«
Зельда огляделась. Чистые стены, современное оборудование – определённо не подпольная клиника. Но ближайшая больница была в соседней деревне, в тридцати километрах…
Внезапно глаз будто зачесался изнутри. Она резко моргнула, ощущая, как что-то смещается под веком. Ощущение новое, но знакомое – похожее на то, что она испытывала «там», по ту сторону сна. Только теперь боль была острее, будто кто-то водил иглой прямо по глазному нерву.
Горькая усмешка скользнула по её губам – странное ощущение, будто мышцы лица забыли, как это делать. Вспомнился тот мальчишка. Единственный, кто не боялся приблизиться к ведьминому отребью. Такое же отверженное существо, как и она сама. Деревенские шептались за их спинами:
Но именно он, этот «отброс», оказался единственным, кто догадался позвать врачей, когда она начала погружаться в тот странный сон.
Внезапно перед глазами всплыл образ: она и тот мальчик сидят на старом деревянном мосту, болтая ногами над рекой. Его смех – хриплый, но искренний. Её собственные истории, которые никто, кроме него, не слушал.
Интересно, что с ним сейчас? Жив ли вообще?
Она резко встряхнула головой, отгоняя воспоминания. Сейчас не время для сентиментальностей.
Где-то в области грудной клетки что-то зашевелилось –
«Ха…» – хриплый звук вырвался из её горла. Пальцы невольно потянулись ко рту. Швы. Грубые, неровные, будто её зашивал не врач, а мясник. Кто мог так изуродовать её лицо?
Ледяные пальцы, в отличие от того, как это было несколько лет назад, касаясь грубых швов, уже вовсе не дрожали.
Губы растянулись в неестественно широкой улыбке. Старая рана снова разошлась – алые капли застучали по белоснежному кафелю, как первые капли летнего дождя по подоконнику. Хриплый смех вырвался из горла.
Боль. Острая, чистая, живая. Она отрезвляла и одновременно дарила наслаждение лучше любого наркотика. Каждый нервный узелок кричал:
Пальцы впились в нить. Ещё один рывок – кожа расходилась, как старая ткань, но шов держался. Вторая попытка – и вот уже окровавленная нить, эта проклятая белая льняная змейка лежала на полу.
Кровь. Много крови. И не только она – ошмётки плоти, что так раздражающе болтались на нити, девушка тоже беспощадно сдирала. Уродливые куски с глухим шлепком приземлились на кафель.
Кровь стекала по подбородку, капала на грудь, рисовала абстракции на светлых стенах.
Ладонь прикрыла глаза. Кровавой рукой она провела по лицу, волосам, стирая с себя кровь, раны, и прошлое, как грязь. Ран и следов как не бывало.
В зеркале отражался совершенно другой человек: не девятилетняя хрупкая светленькая девочка, с, тем не менее, мягкими чертами и пухлыми губами, и сияющими глазками.
Сейчас с той стороны на неё смотрела незнакомка, с заострёнными чертами лица и потускневшими тёмными глазами, в которых иногда прослеживался рубиновый отблеск.
Волосы – не светлые, присущие ангелам, коих так любила её мать, а идеально чёрные, длинные, густые. Вьющиеся на концах. Улыбка циничная, ядовитая, как и её милые дети, которые сейчас наполняли каждую частичку тела.
Пальцы дрогнули, коснувшись губ.
Воспоминания нахлынули волной. Мальчик… Его слёзы в тот последний вечер. Его шёпот: «Ты же умрёшь».
Она засмеялась.
– Да, мальчик, – прошептала она, разглядывая в зеркале чужое отражение. – Зельда действительно тогда умерла.
Кровь на кафеле рисовала причудливые узоры, словно ритуальные символы. В этом хаосе алых пятен родилось новое имя:
Оно звучало как удар кинжала по стеклу, или как шорох крыльев ночной птицы. Настоящее обещание новой жизни, выкованное в горниле страданий.
ГЛАВА II. Цветы гортензии
Зенон никогда не верил в эту чепуху о родственных душах. Смеялся, крутил пальцем у виска, когда кто-то заводил разговоры о судьбоносных встречах.
Он не сразу заметил их. Сначала было лишь пение – голос, который прорезал тишину, как лезвие по шёлку. Зельда. Её имя вспыхнуло в сознании, будто уголь, раздутый ветром. И тогда, уже после, когда восторг встречи немного улёгся, он почувствовал странное сжатие в груди, будто кто-то запустил пальцы под рёбра и осторожно сжимал сердце.
Когда он задрал майку, пальцы наткнулись на нечто мягкое, чуть влажное от пота.
В полумраке под тканью белели крошечные соцветия, нежные, как шёпот. Гортензия. Их лепестки дрожали при каждом его вдохе, будто живые. Он дёрнул один цветок – и боль пронзила его, острая, как удар ножом.
Благо, вокруг никого не было. Мальчик знал эти тропинки, знал, где можно скрыться от чужих глаз. Но сейчас его волновало лишь одно: