Кабир Ким – Окно в Союз (страница 7)
Мне аж хотелось крикнуть им:
— Эй, гаврики! В моем времени за такие кроссовки можно было получить по башке, а за такой телефон — расстрел!
Но я молчал. Мое время было впереди, за окном, которое ждало меня на даче.
— Ну что, Костян, быстро ты обернулся, — встретил меня Михалыч, когда я выгружал свою скромную поклажу из багажника попутной машины, которую поймал от остановки. — Думал, ты там зависнешь на неделю со своими «документами». А ты чего, сразу в бой? И почему такой прикид?
Он окинул взглядом мою старенькую спецовку и рабочие ботинки.
— Да тут у меня, Михалыч, заказ один внеплановый, — соврал я, отмахиваясь. — Надо проводку на одном старом объекте менять. Там всё по советским стандартам еще делалось, хочу уважительно выглядеть. Ты же знаешь, я к железу и проводам отношусь с пиететом. Да и на таких объектах чем проще выглядишь, тем меньше вопросов. Старые люди, все дела.
Михалыч почесал затылок.
— Ну, это ты, конечно, прав. У нас тут, в Самаре, старых объектов — пруд пруди. Хорошей работы тебе, Костян! Только ты это… осторожнее там. Береги руку.
— Обязательно, Михалыч. Буду предельно осторожен, — пообещал я и, чувствуя, как сердце отбивает неровную чечетку, направился к своему домику. Нужно было сделать последний, самый важный шаг.
Я вошел в дачу, и знакомый запах старого дерева, пыли и давно не проветриваемых вещей тут же создал нужную мне атмосферу, но успокоение было обманчивым. Оглядев привычные приметы 2025 года — пластиковый чайник, индукционную плитку, японский кухонный нож на столе — я понял, что скоро все это станет частью иного, далекого будущего, а я сам окажусь в своем собственном прошлом. Именно сейчас, когда я стоял в прихожей, держа в руках сумку с проводами и знаменитой синей изолентой китайского производства, меня осенило, как же я раньше не догадался об этом.
Эта земля, этот дачный поселок, дачный участок, этот домик — они существовали в моей жизни всегда. И я внезапно вспомнил сны, которые мне снились в детстве, сны о том, как отец с матерью гордо говорили, что они наконец-то «вступили в садоводческое товарищество „Сосна“» и «получили шесть соток» возле поселка Прибрежный. Это было начало восьмидесятых. 1981 или 1982 год. Я точно не помнил, но это было именно тогда, когда я еще был молодым парнем, не знавшим про Афганистан и не носившим шрам на щеке. Мой дом, моя точка отсчета.
Возможно, это не просто случайное окно, а окно "моего" прошлого.
Понимание пришло с такой силой, что я даже присел на табуретку. Значит, портал не просто «привязывается к точке пространства», он привязывается к точке, значимой для меня. Это логично, это как личная гравитация времени. Здесь мои родители впервые вбивали колышки, мечтая о первых огурцах и помидорах. Если я шагну в окно сейчас, эта дача будет принадлежать моим родителям. Или еще нет, но участок будет тем же самым. Это меняло дело. Я буду на знакомой территории. На родной территории.
Я встал и подошел к окну. Оно еще не светилось, но я знал, что достаточно просто подойти и сосредоточиться, и оно откроется. Я посмотрел на раму — самую обычную, деревянную, крашенную белой краской, с потрескавшимся слоем лака. Как же часто я ее открывал в этом, 2025-м, чтобы проветрить комнату. А теперь это был вход в мой собственный кинотеатр, в мою личную историю.
Нужно было быстро прокрутить в голове весь «фон». 1981 год. Самара — это еще Куйбышев. Город-миллионник, промышленный центр, закрытый для иностранцев. Всесоюзная здравница, но и кузница авиации. Куйбышевский авиационный завод, на котором я проработал тридцать пять лет, выпускал тогда Ту-154 и Ту-95МС. Я же, совсем юный, после школы, только-только начинал думать о техникуме. Я еще не знал, что через два года меня забреют в армию, а потом будет Афганистан.
В 1981 году я был просто Костя Плотников, старшеклассник, чемпион по мотокроссу. Молодой, наивный, дерзкий. Тот парень еще не потерял своих друзей. Тот парень еще не хромал.
Я прошелся по комнате, разминая затекшую ногу. Хромота. Этот небольшой дефект, который всегда напоминал о прыжке с парашютом в 1984-м, о той операции в горах. Интересно, как хромой старик из будущего будет выглядеть в глазах молодого, идеального себя, если вдруг мы столкнемся? Бред. Я не должен сталкиваться с собой. Вообще ни с кем не должен сталкиваться. Только наблюдение, только разведка.
Я вытащил из кармана пачку советских денег, погладил их. Рубли, трешки, пятерки. Такие родные. С ними я был свой. Не шпион, не пришелец, а просто припозднившийся рабочий, идущий с ночной смены. Только рабочий ли?
Вспомнилась моя работа на Авиационном заводе № 18, или, как говорили в народе, просто «Завод». Сколько лет я провел там, в цехах, окруженный гулом станков и запахом нагретой изоляции. Сколько километров проводов я проложил, сколько поломок устранил. Я был надежным специалистом. Человеком, который знает, как заставить работать старое, изношенное оборудование. В этом смысле 1981 год не представлял для меня никаких технических загадок. Я знал их схемы наизусть. Это меня успокаивало. Я могу быть полезен, если что. Могу притвориться командированным, присланным из другого цеха. Удостоверение в кармане выглядело убедительно — старые «корочки», печать, фотография, которая хоть и не идеально соответствовала моим нынешним морщинам, но вполне сходила за меня, крепкого мужика после сорока. Даты я пока оставил пустыми, как и планировал. Заполню их на месте, когда пойму, в какой именно день я попал.
Я сделал глубокий вдох.
— Ну что, Костя, поехали в командировку, — сказал я себе, и голос прозвучал немного хрипло.
Мне было и страшно, и удивительно спокойно одновременно. Страх проистекал из неизвестности, а спокойствие — из того факта, что я, электрик со стажем, наконец-то полностью подготовился к работе. Всё по технике безопасности, насколько это возможно в случае путешествия во времени.
Я поставил сумку с инструментами на пол и подошел вплотную к окну, положив руку на холодную деревянную раму. Я сконцентрировался, как делал это раньше, вызывая свечение. Ждать пришлось недолго.
Рама начала мерцать, словно внутри нее зажглась невидимая люминесцентная лампа. Желтоватый, теплый свет потек по дереву, а стекло стало мутным, словно покрытым испариной. Через секунду-две муть ушла, и в окне проступила картинка. Это был тот же пейзаж, который я видел раньше: пыльная грунтовая дорога, невысокие дачные домики, но всё выглядело ярче, зеленее, как на старой цветной фотографии. Я увидел низкий деревянный забор, точно такой, какой стоял у нас в 1980-х. А за ним — клумбу с огромными, ярко-красными пионами. Память толкнула: мама очень любила эти пионы.
Портал открылся. В этот раз он казался более устойчивым, чем в прошлые разы, когда я только экспериментировал. Или это моя решимость дала ему такую силу.
Я проверил, что все на месте: инструменты, деньги, удостоверение, сигареты. Я был готов. Оставалось только перешагнуть через невидимую границу, отделяющую меня, шестидесятилетнего пенсионера, от жизни, которую я потерял и которую мог попытаться изменить. Все правила я помнил: три минуты.
Я протянул руку и схватился за ручку окна. Пора.
— Держись, старик, — прошептал я. — Главное — не забудь, зачем ты здесь.
Глава 4
Створка поддалась без скрипа, с ощущением некоторого пружинящего сопротивления. Я толкнул ее, окончательно распахивая окно, и в кухню ворвался влажный воздух. Он пах мокрой от росы травой, дымком от далекого костра и чем-то еще, до боли знакомым и почти забытым — запахом цветущих пионов. Маминых пионов. Я перекинул ногу через низкий подоконник, стараясь не зацепиться за раму. Старые кости протестующе хрустнули, а больное колено отозвалось тупой болью. Шестидесятилетний бывший десантник — это вам не шутки. Земля под ботинком оказалась мягкой, податливой. Я сделал второй шаг и оказался снаружи. По-настоящему снаружи.
Полный абсурд.
Обернулся. Окно все еще светилось, зияя прямоугольником иного мира посреди ветхой стены дачного домика. За стеклом виднелась моя кухня из 2025 года — с индукционной плиткой на столе и пластиковым чайником. Портал, мать его. Три минуты, если нужно будет быстро вернуться. Время пошло. Но причин к быстрому отступлению я сейчас не видел, ведь прежде чем что-то чинить, нужно провести диагностику, и моя 'диагностика' только началась. Я заставил себя отвернуться от портала и осмотреться.
Это был наш участок. Точнее, их участок. Моих родителей. Тот самый, который они получили от завода. Только вместо могучих яблонь тут сейчас стояли тоненькие прутики, подвязанные к колышкам. А там, где в моем времени высился добротный сарай из пеноблоков, сейчас виднелся штабель свежих досок. Все было в процессе, даже в самом начале процесса. Сердце екнуло. Я подошел к грядке у забора. Большие бутоны пионов тяжело клонились к земле. Я протянул руку и осторожно коснулся тугого, шелковистого лепестка. Настоящий. Живой. Май — самое время для пионов, и судя по размеру бутонов это как минимум вторая половина мая. И тепло на улице. Точно — вторая половина мая, а то и начало июня.
Сумка с инструментами привычно оттягивала плечо, как будто заземляла, не давала мне потерять себя. Я поправил ее и решительно шагнул к калитке — простенькой пока конструкции из досок на двух простеньких же петлях, еще не тронутых ржавчиной. Откинул крючок, вышел и притворил ее за собой. Выйдя на дорогу, я остановился на какое-то время, внимательно оглядываясь вокруг. Дачный поселок «Сосна» в то время выглядел так, будто его нарисовал ребенок — простые одноэтажные домики-скворечники, нехитрые и небогатые заборы, неухоженные тропинки вместо широких проездов. И тишина. Живая тишина, наполненная щебетом птиц, жужжанием летающих насекомых и далеким, едва уловимым гулом отдаленной дороги. Никакого рева газонокосилок, никакой «Рюмки водки на столе» из окон. Другой мир.