Кабир Ким – Окно в Союз (страница 4)

— Ты чего выскочил? Тебе лежать надо! — запричитал он, делая шаг в мою сторону.

— Проверить вышел, не началось ли вторжение марсиан, — буркнул я, спускаясь с крыльца. Ноги все еще были ватными, но держали. — Все спокойно, вроде. Можешь отбой давать.

— Какие марсиане? Костя, у тебя от удара током… это… помутнение! Я серьезно! Ты белый, как смерть!

— Смерть, говорят, черная, с косой. Хиторо заплетенной. Не похож, — я подошел к своему забору из профнастила, провел по нему рукой. Холодный, рифленый металл. Реальный. Я посмотрел вдоль улицы. Асфальтированная дорога, кое-где в заплатках. Навороченные дома с высокими заборами. У одного из них стоял подросток в модных кроссовках и пялился в смартфон. Обычный дачный поселок нашего времени. Облегчение было таким сильным, что у меня подогнулись колени. Я оперся о забор, чтобы не упасть.

Это был просто глюк. Яркий, очень детальный, но всего лишь сбой в моей старой башке.

— Ты уверен, что не надо в больницу? — Михалыч не унимался. Его искренняя забота начинала раздражать. Мне хотелось, чтобы он просто исчез, оставил меня в покое с моими собственными тараканами.

— Уверен, как в том, что завтра снова взойдет солнце, — отрезал я. — Иди уже, историк, чай пей с валерьянкой. И проводку свою не трогай. Завтра приду, доделаю.

Я не стал дожидаться ответа, развернулся и побрел обратно к дому. За спиной я услышал его тяжелый вздох, но больше он ничего не сказал. Слава богу. Зайдя в дом, я плотно прикрыл за собой дверь, словно отгораживаясь от всего мира. Постоял с минуту в темной прихожей, прислушиваясь к собственному дыханию. Оно выравнивалось. Паника отступала, оставляя после себя мерзкую, липкую усталость. Теперь можно было посмотреть.

Я медленно вернулся на кухню, мысленно готовясь ко всему. Но ничего не было. Обычное окно. Старая деревянная рама. Никакого золотого свечения, никакой пульсации. Я подошел вплотную и посмотрел сквозь стекло. За ним был все тот же «Рено Дастер» Михалыча и его парник. Вид был до зевоты скучным и абсолютно правильным.

— Старый дурак, — сказал я вслух, обращаясь к своему бледному отражению в стекле. — Дожил до глюков на старости лет.

На душе стало одновременно и легче, и гаже. Легче — потому что я не сошел с ума окончательно. А гаже — потому что тело так подло напомнило мне о моем возрасте и уязвимости. Один щелчок тока — и мозг уже показывает тебе кино из прошлого. А что будет дальше? Буду с портретом Брежнева разговаривать?

Нужно было выпить.

Не для того, чтобы напиться, а чтобы сбить эту нервную дрожь, окончательно заземлиться. Я подошел к своему старому холодильнику «Саратов», который гудел и вибрировал, как маленький трактор. Открыл дверцу. Из морозилки пахнуло намороженным льдом. На полке, рядом с банкой тушенки и пачкой масла, стояла она — запотевшая бутылка самарского «Жигулевского». Нечастный гость в моем рационе, но иногда, в жару, после работы в огороде, — самое то. А сейчас был как раз такой случай. Нервный эквивалент тяжелой физической работы.

Я подцепил крышку краем столешницы, как делал это сотни раз в юности. Пш-ш-ш! Запах пива — горьковатый, с нотками хлеба — ударил в нос. Я сделал большой глоток прямо из горлышка. Холодная, колючая жидкость обожгла горло и потекла вниз, унося с собой остатки напряжения. Я прислонился спиной к стене и медленно выпил почти половину.

Стало определенно лучше. Мысли перестали метаться. Все встало на свои места. Удар током. Стресс. Резкий скачок адреналина. Мозг, пытаясь защититься, выдал картинку из глубокой памяти — воспоминания о даче из детства, где все было именно так: и домики фанерные, и дорога грунтовая, и «Луноходы» пыхтели. Все логично. Объяснимо. Скучно.

Я допил пиво, поставил пустую бутылку на стол. Глянул на часы. Было уже поздно. Солнце садилось, окрашивая небо в нежные розово-оранжевые тона. Тело ломило, голова была тяжелой. Единственное, чего хотелось сейчас — это спать. Долго, крепко, без снов. Чтобы завтра проснуться и забыть об этом дурацком дне, как о кошмаре. Забыть про оголенный провод, падение и это нелепое, невозможное видение в окне.

Я прошел в комнату, даже не включая свет. Стянул через голову футболку, бросил ее на стул. И рухнул на кровать, на старый пружинный матрас, который протестующе скрипнул. Завтра будет новый день. Я починю Михалычу его электричество, потом вскопаю грядку под огурцы. Все будет как обычно. А этот день я просто вычеркну. Сбой системы. Требуется перезагрузка. Сон — лучшая перезагрузка из всех.

Я закрыл глаза, и темнота тут же укутала меня, обещая долгожданное забвение.

***

Проснулся я от наглого солнечного луча, который пробился сквозь щель в занавесках и целился мне прямо в глаз. Голова не болела, тело приятно ныло от вчерашнего напряжения, а в душе царила звенящая пустота. Вчерашний глюк казался теперь далеким и нелепым, как дурной сон, который почти полностью стирается из памяти, оставляя лишь мутное, неприятное послевкусие. Я сел на кровати, потянулся до хруста в суставах. Обычное утро. Обычный я. Никаких золотых окон и путешествий во времени для пенсионеров. Слава богу.

Первым делом — на улицу, к умывальнику. Ледяная вода из скважины привела в чувство окончательно. Я фыркал, отплевывался, тер лицо жестким вафельным полотенцем. Мир был настоящим, шершавым и холодным. Никаких сомнений. Вернувшись в дом, я сознательно обошел кухню стороной и заварил растворимый кофе в комнате, используя старый армейский кипятильник. Сидя на скрипучей кровати и прихлебывая горькую бурду, я строил планы на день. План был прост, как устав караульной службы: доделать Михалычу свет, сходить в магазин, вскопать грядку. Максимально приземленные, понятные задачи. Лучшее лекарство от свихнувшихся мозгов.

До сельпо я дошел минут за пятнадцать. «Продукты 24», как гордо гласила вывеска над дверью, на самом деле были обычным ларьком, расширенным до размеров небольшого магазинчика. Внутри пахло копченой колбасой и бытовой химией. За прилавком скучала Зинка, местная королева новостей и сплетен.

— О, Константин Сергеич, с приездом! А мы уж думали, не появится герой-любовник в этом сезоне, — заулыбалась она во все тридцать два (или сколько их там у нее было) зуба.

— И тебе не хворать, Зинаида, — пробурчал я. — Мне бы это… макарон пачку, тушенки говяжьей банки три. И «Яву» синюю, если есть.

— «Явы» нет, — деловито сообщила она, выкладывая на прилавок банки. — «Донской табак» только. Брать будете? А говорят, у Михалыча вчера чуть дача не сгорела? Что у вас там за фейерверк был?

— «Петра первого» дай уж тогда, — кивнул на сигареты я. — Сразу две пачки.

Слухи тут распространялись быстрее, чем грипп в казарме. Я расплатился, сунул покупки в старый рюкзак и поспешил ретироваться, пока Зинка не выведала у меня все подробности вчерашнего «помутнения».

Возле дачи соседа я демонстративно зычно кашлянул. Михалыч тут же высунулся из-за своего парника, как суслик из норы. Лицо его выражало вселенскую скорбь и заботу.

— Костя! Ну как ты? Я всю ночь не спал, переживал! Может, все-таки в город, к врачу?

— Отставить панику, Михалыч. Я в полном порядке, — я сгрузил рюкзак на землю и достал из него моток изоленты и пассатижи. — Готовься принимать работу. Сейчас мы твоему электрическому зверю хвост накрутим.

Он еще пытался что-то говорить про отдых и здоровье, но я уже решительно направился к столбу. Работа спорилась. Я действовал медленно, методично, проверяя каждое соединение по три раза. Никакой спешки. Страха не было, только холодная сосредоточенность. Вот он, реальный мир: скрутки, провода, фаза, ноль. Все подчиняется законам физики, а не больным фантазиям. Через полчаса я щелкнул рубильником на столбе, и в доме Михалыча радостно зажегся свет. Победа.

— Ну, ты просто волшебник! Левитан! — Михалыч чуть ли не в пляс пустился на своем крыльце. — Костя, я твой должник на веки вечные! А ну марш в дом, я уже стол накрыл! Обед по расписанию!

Отнекиваться было бесполезно. Да и не хотелось. Желудок уже сводило от голода. На столе у соседа красовалась сковорода с жареной картошкой и грибами, салат из свежих огурцов и бутылка «Зубровки», покрытая бисеринками влаги. Михалыч плеснул мне в граненый стакан добрых сто грамм.

— За твое здоровье! — провозгласил он. — И чтоб без фокусов больше!

Мы выпили. Жгучая, ароматная настойка обожгла горло и разлилась по телу приятным теплом. Картошка была великолепна. Мы сидели на его веранде, болтали о всякой ерунде: о ценах, о политике, которую теперь обсуждали только шепотом, о том, какая нынче хилая рассада. День катился к вечеру. Я чувствовал себя абсолютно нормально. Спокойно. Вчерашний инцидент казался уже чем-то совершенно нереальным, глупой шуткой перегревшегося мозга. Когда я уходил, Михалыч снова пытался сунуть мне деньги, но я только отмахнулся. Мы не в том возрасте, чтобы портить дружбу счетами.

Я вернулся к себе уже в сумерках. Усталость приятно гудела во всем теле. Настроение было благодушным. Я зашел в дом, бросил ключи на тумбочку и прошел на кухню, чтобы поставить чайник. И замер.

Странное свечение возвращалось.

Прямо на моих глазах сначала рама кухонного окна, а затем и стекло стали наливаться светом. Мягкое, золотистое сияние, словно невидимое солнце вставало прямо за стеклом. Свечение начало пульсировать, но медленно, совсем не в такт моему бешено забившемуся сердцу. Это не глюк. Глюки не повторяются с такой точностью. Я сделал шаг вперед, потом еще один. За окном, в этом нереальном свете, я снова видел ту, другую жизнь. Вот по дороге пропылил «Москвич-412» того самого желтого москвичевского цвета. Из соседнего домика вышла женщина в ситцевом халате и с ведром направилась к колонке. Ее голос, приглушенный расстоянием и стеклом, казалось, донесся и до меня: «Сынок, домой! Ужинать!».