Кабир Ким – Окно в Союз (страница 20)

— Помнишь, как мы в Баграме на рынке блок «Мальборо» на банку тушенки выменяли? — усмехнулся Серега, выпуская кольцо дыма. — Нас еще прапор потом воспитывал учебными спаррингами за самоволку.

— Зато курили как короли целую неделю, — кивнул я, подливая в стопки. — По целой сигарете! А помнишь, как ты пытался ослика научить команде «лежать»?

Разговор тек легко, перескакивая с одного воспоминания на другое. Мы вспоминали дурацкие армейские байки, наших командиров. Мы смеялись. Но я знал, что рано или поздно мы дойдем до точки, где смех заканчивается. И этот момент настал, когда Серега замолчал, глядя на тлеющий кончик сигареты. Третий тост. Мы помолчали, вспоминая ребят. Выпили до дна. Снова закурили.

— Год назад у наших ребят был в крайний раз, — тихо сказал он. Далеко уже добираться, не молодой. — Мать Витьки видел. Совсем старуха стала. Совсем. А батя у него всё…

И легкость разговора ушла. Комната словно потемнела. Витька и Андрюха. Наши одноклассники. Мы вместе пошли в военкомат, вместе попали в учебку и вместе оказались там, за речкой. Только они теперь вместе на кладбище «Рубежное», рядом. Я помнил тот день так, будто он был вчера.

Это была обычная операция по сопровождению колонны. Мы сидели на броне БТРа, крутили головами, разглядывая места возможных духовских засад. Жаркое солнце, пыль столбом, монотонный гул моторов. Расслабились. Прощелкали. Первый выстрел из РПГ попал в головную машину. И началось…

— Я до сих пор вижу, как Андрюха упал, — сказал я, и голос сел. — Он же рядом со мной сидел. Его просто… очередью всего изрешетило, кучно так… А я даже не сразу понял, что произошло. Просто смотрю — а он падает с брони, и глаза такие… удивленные.

— Не надо, Кость. Не вспоминай, — глухо произнес Серега, но я видел, как у него заходили желваки на скулах. Он тоже помнил.

Помнил, как мы посыпались с брони. Стрелкотня, свист пуль над головой, грохот взрывов. Витька, наш пулеметчик, поливал склон, не давая «духам» поднять головы. Он был бесстрашным, Витька. Не дураком, нет. Он понимал, что нужно подавить духов, чтобы дать нам возможность занять оборону.

Витьку, скорее всего, застрелил снайпер. Это и было одной из задач снайпера — выбивать командиров и расчеты тяжелого вооружения. Выстрела никто не услышал в суматохе боя. Витька просто уткнулся лицом в свой пулемет.

В тот день и нас с Серегой зацепило. Его в ногу, в мякоть, а меня — каменным осколком в плечо. Несерьезно, по сравнению с Витькой и Андрюхой. Мы выжили. А они — нет. Два девятнадцатилетних пацана, которые даже толком пожить не успели, улетели домой «Черным тюльпаном». Лет пять назад я наткнулся в интернете на фото памятника «Пешка». Памятник представлял собой земной шар, на который огромная рука ставила фигурку десантника с автоматом в руках. Такой вот ход.

Мы никогда не считали себя пешками. Мы искренне любили свою страну, свой Союз. Мы были готовы помочь своей стране, которая хотела привести к власти в Афганистане марксистско-ленинскую партию. А потом…

Мы сидели в тишине. Сигареты в пепельнице давно потухли. Водка в бутылке почти закончилась. Эйфория от моего «гениального» вмешательства в прошлое испарилась без следа. Какая к черту разница, сколько там солнечных панелей работает в Якутии, если я не смог тогда, в том бою, ничего сделать? Если двое моих друзей погибли у меня на глазах?

Серега тяжело вздохнул и поднялся.

— Ладно, засиделся я. Пора домой, а то моя любимая пила будет меня еще неделю пилить.

— Посиди еще, — попросил я, сам не зная, зачем.

— Не, Костян, хватит на сегодня. Спасибо за «Яву» и за компанию. Береги себя и не пропадай.

Он вызвал такси, и мы снова обнялись на прощание. Я сунул ему руку непочатую пачку сигарет, закрыл за ним дверь и остался один в прокуренной кухне.

Воспоминания выжгли остатки хмеля, оставив после себя лишь горький привкус пепла и пустоты. Пустая бутылка на столе, гора окурков в пепельнице и оглушающая тишина квартиры. Серега ушел, унеся с собой ненадолго вернувшееся прошлое, оставив меня наедине с настоящим. Я смотрел на огни ночного города за окном, на этот мир, который я пытался сделать лучше с помощью солнечных батарей, и понимал, какая это все чепуха. Какая разница, летят ли спутники к Марсу, если в земле лежат пацаны, которые этого никогда не увидят?

Никакой разницы. Абсолютно.

Я встал и прошел в комнату. Руки действовали сами по себе, пока голова еще пыталась взвесить все «за» и «против». Но какие к черту «против», когда на другой чаше весов — две жизни? Да, всех не спасти, но своих ребят, все же, нужно попробовать. Осторожно. Аккуратно. Не нарываясь. Помня, что они молодые парни, у которых эмоции и гормоны легко затмевают разум.

Я открыл ящик комода и вынул оттуда две небольшие коробочки. Орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Мои. Металл холодил ладонь. Я смотрел на красную эмаль, на профиль солдата в буденовке и с винтовкой.

— Андрюха первый, — прошептал я в пустоту. — Он больше всех рвался. Романтик хренов.

***

Интерлюдия.

Июнь 1981 г.

За тысячу сто километров от Куйбышева, в одном из кабинетов Всесоюзного НИИ комплексных проблем, человек в штатском, но с безупречной военной выправкой, листал отчет. Напротив него сидел седовласый профессор в очках с толстыми линзами. В воздухе висело напряжение.

— Итак, Аркадий Борисович, ваши выводы? — Голос полковника в штатском был тихим.

— Выводы, Илья Сергеевич, обескураживающие, — профессор снял очки и протер их платком. — Препарат, который вы нам предоставили… его химическая структура не имеет аналогов. Ни у нас, ни на Западе. Мы провели полный спектральный анализ представленных образцов. Синтез таких веществ не описан и не исследовался. Пластик инъектора тоже неизвестен. Сплав, из которого произведена игла, нигде не зарегистрирован. Ни у нас, ни у них, — профессор непроизвольно мотнул головой в сторону окна, и собеседник его прекрасно понял.

— То есть, вы хотите сказать мне, что это не контрабанда? — поднял глаза от бумаг полковник.

— Я хочу сказать, что контрабандой можно привезти то, что где-то уже произвели. А этого, — профессор постучал пальцем по странице с распечаткой формулы, — не существует. Нигде в мире. Это все равно что принести нам работающий образец вечного двигателя. Мы не знаем, как это сделано. Но оно работает. И, судя по эффекту на пациентку, работает отлично. Я читал историю болезни, видел анализы до и после. А как эти таблетки были упакованы, можно взглянуть?

— Нет, — наконец произнес полковник, закрывая папку. — К сожалению, на упаковку взглянуть не получится. Большое спасибо, Аркадий Борисович. Если вам удастся вытащить что-то еще из этих образцов, сообщите мне установленным порядком.

Когда профессор вышел, полковник нажал кнопку на селекторе.

— Соедините меня с начальником седьмого отдела.

Глава 10

После разговора с Серегой мир стал простым и понятным, как трехфазная сеть. Есть ноль, есть фазы, и есть задача — заземлить проблему. Моей проблемой был Афган. А «заземлить» означало сделать так, чтобы двое самых близких мне людей, кроме родителей, в эту мясорубку не попали. Все остальное — солнечные батареи, продвинутая медицина, спутники к Марсу — стало фоновым шумом, помехами в эфире. Важно, но не сейчас. Не для меня.

Так что я зачастил. Почти каждый день, как на работу, открывал окно в прошлое. Шаг через портал — и вот я уже не одинокий пенсионер в тихой самарской квартире, а безымянный старик в гулком, живом Куйбышеве 1981-го. Воздух здесь был другим. Город пахнет бензином, пылью с асфальта, ароматом свежего хлеба из соседней булочной и чем-то еще, неуловимым, что невозможно описать словами. Это запах времени. Я подумал, что все легко объяснимо: какие-то запахи в этом времени еще не появились, а какие-то исчезли уже в моем времени. Тут забыл, там отвык.

Я уже не помнил, какое по счету утро подряд начинал с перехода в Куйбышев. Эта рутина стала для меня чем-то вроде утреннего чая. Снова Куйбышев. Каждый день вот так — переходил через очередное окно или дверь, чтобы просто походить по улицам своей юности. Не вмешиваться, просто быть рядом. Наблюдать. Впитывать атмосферу. Это перестало быть приключением. Я искал точку входа. Моей целью была одна-единственная беседа. Разговор, который должен был состояться с Витькой и Андрюхой. Но пока без меня. Без Костика-молодого. Потому что тот я, шестнадцатилетний, был упертым максималистом. Услышав от какого-то деда, что не надо «исполнять интернациональный долг», он бы первый полез на рожон. Из чистого упрямства.



— Ты что, дед, сбрендил? — вот что я услышал бы от себя тогда.

Так что я хотел зародить зерна сомнения в ребятах, надеясь, что уже они заразят ими меня-молодого.

Поэтому я выслеживал. Вечерами, когда спадала жара, я садился на дальнюю лавочку в нашем дворе. Прятался за разросшимся кустом жасмина, который в моем времени давно спилили, и ждал. Наблюдал, как они втроем бренчат на гитаре, как спорят о новой пластинке «Машины времени», как пытаются произвести впечатление на девчонок с соседнего подъезда. Сердце щемило. Я видел себя — нелепого, угловатого, с горящими глазами. И отводил взгляд. Мне нужно было, чтобы он ушел. Отправился домой, или за сигаретами для отца, или провожать Ленку. Нужно было окно. Не портал, а просто временной промежуток.