К2 – Быть Зарком (страница 2)

– Если это правда, – сказал он, не глядя на меня, – то мы оба в большом, парсеков на десять, дерьме. Вы понимаете, что будет стоит этой информации выйти за пределы этой комнаты…

– …то сначала убьют гонца, – закончил я за него. – Потом сожгут донесение. Потом объявят гонца сумасшедшим, а донесение – фальшивкой. А на месте, где всё это произошло, построят ещё один аттракцион. Я в курсе.

Он кивнул, и в этом кивке была вся усталость галактики.

– Но и молчать нельзя, – он протёр переносицу, и в этом жесте проступила беспомощность, которую он пока скрывал за всеми своими масками.

Между нами пауза повисла, массивная, как астероид из чистого абсурда.

И тут во мне проснулся тот самый самоубийственный рефлекс неконтролируемой импровизации: «Когда все пути ведут в никуда, самое время протоптать свой, самый дурацкий и нелогичный».

– Дайте мне выступить в Совете, – выпалил я.

Он вздрогнул от неожиданности, будто я предложил ему засунуть голову в работающий пищевой синтезатор, чтобы посмотреть как он работает.

– Зачем Вам это? – он наконец посмотрел на меня. В его взгляде было непонимание андроида, которому показали карточный фокус.

– Пока до конца не знаю. Но, есть впечатление, что всё по ходу разрешиться. Ответственность беру на себя, тем более, что мы с Вами пришли к общему мнению относительно очевидных последствий для меня. Не отказывайте. Это мой личный, глупый, может даже последний квест. Или мне выкручиваться самостоятельно? Второй вариант будет грязнее. И гораздо менее контролируемо.

– Это шантаж, агент? – в его голосе была попытка вернуть наши старые, удобные ему отношения. Звучало это так же нелепо, как попытка зарядить плазменный кнут от солнца.

– Ролт, – вздохнул я, – Давайте уже без этого. Мы оба знаем, кто я сейчас. И знаем, что завтра меня может не быть. Так что доверьтесь. Или сделайте вид. Но дайте мне выйти на эту сцену.

Он прищурился, его лицо стало похоже на карту местности с плохим прогнозом. Я просто ждал не отводя взгляд. Он смотрел долго. Видно искал в моих глазах сумасшествие, амбиции или страх. Не нашёл. Нашёл только скучающее любопытство. И это, видимо, его убедило.

– Хорошо, – сдался он, – Через два дня. Организую экстренное заседание. По поводу вашего… триумфа. Им же хочется зрелищ. Надеюсь, Вы их не разочаруете.

– О, – я позволил себе лёгкую, кривую улыбку. – Веселье я гарантирую.

– Вижу Вы настроены по боевому. – он явно не разделял моего оптимизма, – Кстати, могу предложить им открытое заседание с трансляцией по галактике.

– Да, желательно. Чтоб когда бомба взорвалась волна дошла до самых её отдалённых уголков.

И я ушёл. Готовиться к своему главному выступлению. Без страховки и дублей. Без шансов на аплодисменты. Но зато с одним-единственным, дико дорогим бонусом – возможностью сказать всё, что думаю. В прямом эфире. На всю галактику.

Глава 2

Инвестиции в молчание или

Как тебя превращают в манекен с грузом совести

Я, конечно, бывал на заседаниях Совета. В роли фона. Быть фоном для принятия судьбоносных решений – это особый вид медитации. Ты учишься выглядеть так, чтобы не привлечь лишнего внимания, и смотреть вдаль с видом, будто твой мозг обрабатывает терабайты стратегических данных, а не решает, что заказать сегодня на ужин.

Но выступать? Выступать – это уже другая лига. Для меня это было как выйти из зрительного зала прямо на арену в костюме морковки, чтобы объяснить тиграм преимущества растительной диеты. Уровень самоуверенности, граничащий с диагнозом. Неутешительным.

Я висел. Буквально. На небольшой антигравитационной площадке, которая напоминала не трибуну, а скорее изысканную пыточную конструкцию для тех, кого хотят унизить с максимальным комфортом. Посередине – скромный пульт, будто говорящий: «Вот твой микрофон, букашка. Попробуй прожужжать что-нибудь внятное».

Я оглянулся вокруг. Площадка, эта крошечная летающая таблетка от скромности, значительно поднимала не только меня, но и мою самооценку. Приятно осознать, что тебя вознесли на пятьдесят метров над обычным миром простых существ. Но глядя на то, что впереди понимаешь, что это лишь только чтобы ты почувствовал себя ещё меньшим перед этим давлением государственной архитектуры.

Передо мной расстилался полукруглый зал. Не зал. Пещера. Геометрическое воплощение коллективного «Мы здесь решаем». Пещера важности, где сталактитами свисали нерешённые вопросы, а сталагмитами подпирались непоколебимые догмы. И где-то в её полутёмной глубине были они – самые главные существа во вселенной.

Вдаль от моей площадки лучами расходились линии, нарезая пространство на десять равных кусков священной геометрии власти, будто праздничный торт вселенского масштаба, который могли есть только они. И в каждом таком куске, размером с парковку для моего ZX, восседал член Совета. Каждый в своём персональном вакууме значимости, отделённый от соседа не стеной, но непреодолимой пропастью статуса. Они «владели» этой своей порцией права. Не как соседи, а как параллельные вселенные, сходящиеся в одной точке наблюдения: во мне.

«Похоже до них метров около ста. Плазменным кнутом быстро и достанешь» – подумала во мне циничная суть спецагента. Но кнутов, конечно, у меня с собой и не было. Как и иллюзий.

От места моего подъёма и вдаль к ложам членов Совета раскинулось живое море из всевозможных существ, которым посчастливилось попасть на этот мой концерт. Это пространство колыхалось и издавало радостные звуки как единый организм, которым в сущности оно и было.

Заседание открыл председатель. Тирс Мо. Землянин. Представитель моего вида. Но в этом зале он был не человеком. Он был инсталляцией. Живым элементом декора, чья функция – озвучивать предписанный ритуал.

– Межгалактический совет, – начал он и его голос звучал не из далёкой точки, а прямо у меня в ухе, будто добрый психолог, который уже приготовил направление в тихую лечебницу, где тебя забудут навсегда, – Внимательно изучил все материалы, касающиеся вашего… подвига.

Он сделал микро-паузу на слове «подвиг». Достаточную, чтобы я успел подумать: «Ага, сейчас будет «но». Но… не угадал.

– То, что все мы впечатлены вашим мужеством и отвагой, – продолжил он, – Это всего лишь очень поверхностная возможность сказать то, что мы действительно испытываем в этой связи.

«В этой связи», – пронеслась мысль, – Адская ты плесень, они даже одобрение выражали канцелярскими штампами.

– Тем не менее, мы не застрахованы от того, что Орден не продолжит свою деятельность. В этой связи у нас есть к вам ряд вопросов. Пожалуйста Мастер Рандли, начинайте.

И тут передо мной из клубов голографического дыма материализовалось это.

Рептилоид Мастер Рандли. Увеличений в… в сотни раз? Сложно сказать. Его голова, находившаяся на одном уровне со мной была размером с зал моего ZX. Я стоял на своей крошечной антигравитации площадке. А передо мной висел монстр, чья проекция могла бы накрыть целый дом. Это был не допрос. Это было представление. А я – главный и единственный живой экспонат.

Дальше началось то, что с большой натяжкой можно было назвать «общением». Это было похоже не на допрос, а на медленный, ритуальный проход через строй из десяти вселенных, каждая из которых вращалась исключительно вокруг собственной оси. Каждый член Совета, не покидая свою вакуумную капсулу значимости, считал своим священным долгом не столько задать интересующий вопрос, сколько продемонстрировать глубину своей проницательности, масштаб своей заботы и тот специфический, тонкий ужас, который вызывает у него мысль о неподконтрольной галактике.

– Сколько, по вашим оценкам, может быть членов Ордена? – спрашивал один, растягивая слово «может» так, будто в нём был спрятан потаённый смысл, доступный лишь избранным.

– Какие существа… в основном… в него входят? – вторил другой, делая многозначительную паузу, как будто я должен был сам догадаться, что правильный ответ – «Те, кого мы уже занесли в чёрные списки, но пока не арестовали».

– И… технологии? Какими технологиями они владеют? – шипел третий, и в его голосе звучал не страх перед угрозой, а жадный, профессиональный интерес коллекционера, который хочет знать, какую именно редкую безделушку у него чуть не украли.

Казалось, этому не будет конца. Каждый вопрос был не запросом к информации, а маленькой, тщательно отрепетированной речью перед невидимой но реальной аудиторией в галактике. «Смотрите, – говорила каждая их интонация, – Как я глубоко копаю. Как я переживаю. Как моя голова занята исключительно судьбой мироздания. Я был для них не собеседником. Я был живым реквизитом. Очередным экспонатом в их музее собственной важности, на котором удобно развешивать таблички с надписями «Вот как мы работаем» и «Наша бдительность не знает сна».

И я отвечал. Медленно, односложно, как заевшая голограмма с официальным отчётом. Мои слова были лишены деталей, эмоций, каких-либо крючков, за которые могло бы зацепиться их любопытство. «Приблизительные оценки… Разнообразный видовой состав… Технологии в основном кустарные…» Я не врал. Я просто предлагал им пресную кашу фактов, от которой не хочется брать добавку. Моя цель была не просветить, а не спровоцировать. Не дать повода для нового витка этой бюрократической карусели, где каждый следующий круг был ещё скучнее и бессмысленнее предыдущего.