К. Воробьев – Пропал ли без вести? Автобиографическая повесть бывшего военнопленного (страница 4)
Вот как описывает обстановку в тот период командарм Москаленко, непосредственный участник тех боев: «Южнее Воронежа наши войска перебрались на восточный берег Дона и заняли оборону. Верховное командование – Ставка – начала переформирование армий, подтягивала новые резервы. В излучине Дона в районе Калача наши войска удерживали натиск противника, стремившегося переправиться через реку Дон, захватить Калач, а там – кратчайшая дорога на Сталинград. Контрударами 1-й и других армий противник в районе Калача был остановлен, а большего осуществить не удалось, так как противник (в основном 6-я армия Паулюса) располагал большими силами и средствами на этом участке фронта. К тому же, авиация противника имела подавляющее превосходство в воздухе. На помощь войскам, рвавшимся к Сталинграду, противник перебросил 4-ю танковую армию с Кавказского направления».
К концу июля 1942 г. врагу удалось глубоко продвинуться на Воронежском и Сталинградском направлениях.
В этот грозный для Советского Союза час был издан приказ наркома обороны №227, который нам зачитали перед строем дивизиона. Все, кто воевал и дожил до тех дней, хорошо знают содержание этого приказа, который гласил: «Ни шагу назад», предусматривал организацию загранотрядов, штрафных рот и батальонов для рядовых и офицеров, и другие меры.
Офицер, не выполнивший приказ своего командира, или допустивший отступление воинской части, которой он командовал, без приказа на это высшего командования, попадал в штрафной батальон, разжалованный в рядовые и был обязан кровью искупить свою вину.
Штрафные роты, батальоны направлялись на передовую, прямо в бой на прорыв. Если такой штрафник был ранен и своевременно доставлен в госпиталь, то ему повезло: провинность снимается, в некоторых случаях восстанавливалось офицерское звание. Но обычно раненых было очень мало, в основном люди погибали.
Положение на Сталинградском фронте все более усложнялось. Наш дивизион уже в составе 21-го гвардейского минометного полка все время поддерживал своим огнем войска, удерживающие плацдарм северной части малой излучины р. Дон.
Особенно жестокие бои шли во второй половине августа 1942 г. Противник беспрерывно атаковал наши позиции, не хватало снарядов. Из рук вон плохо работали службы обеспечения боеприпасами в условиях, когда армии не закончили формирование.
Гвардейские минометные части снабжались боеприпасами и горючими по разнарядке штаба армии, которую мы поддерживали. Посланный командиром дивизиона капитаном Дибрава начбой за снарядками уже второй день не возвращался; дивизион стоял без боеприпасов, практически бездействовал.
Наступило 23 августа 1942 г. Командир дивизиона вызвал нас – старшего лейтенанта и меня – и поставил нам задачу: во что бы то ни стало привезти снаряды. О месте получения снарядов нам сообщат в штабе армии.
Судя по мемуарам того же Москаленко, это была 1-я танковая армия, вновь сформированная, штаб которой находился в лесу, в районе Фролово.
Итак, утром 23 августа 1942 г. я поехал в штаб армии узнать, где для нас снаряды. С трудом, после долгих мытарств, нашел землянку начальства боепитания армии. Захожу – никого нет. Слышу, за занавеской кто-то стучит на машинке. Отдергиваю занавеску: за машинкой сидит миловидная девушка в военной форме, появляется полузаспанный подполковник. Мимоходом замечаю: рядом возле стола с машинкой стоит чисто убранная кровать. Соображаю: это кровать девушки, а ложе подполковника, наверно, за деревянной перегородкой. Докладываю подполковнику, что я из 6 ОГМД, прибыл узнать, где наши снаряды, и что автомашины с тарой – ящиками – и солдаты меня уже ждут. В ответ слышу:
– Лейтенант, выйдете и доложите, как положено.
Выхожу из землянки и тут соображаю, что я не отдал честь, когда появился этот подполковник. Ах, ты, «скотина», живет, наверное, с «бабой», спит на чистенькой кроватке, «штабная крыса». С этой мыслью возвращаюсь в землянку, козыряю и докладываю по уставу.
– Ваши снаряды на станции Котлубань, в 15 км от Сталинграда.
Девушка тут же напечатала разнарядку на бланке штаба, подполковник подписал, поставил печать.
Вместе с начхимом, который был старшим, мы наметили маршрут движения. Предстояло ехать около 100 км, решили двигаться с интервалом 300—400 м машина от машины. Решили сделать две остановки колонны, двигаться не по шоссе, которое постоянно подвергалось бомбежке, а в стороне по проселочным дорогам или прямо по полям.
Кругом степь, сушь, жара. Начхим впереди колонны, я ее замыкал. Рассчитывали доехать до цели еще засветло, нагрузиться и ночью двинуться в обратный путь. Но увы! Этому не суждено было сбыться.
Еще в начале пути мы заметили, что нашу колонну все время сопровождает самолет-разведчик «фокке-вульф», так называемая «рама», то снижаясь, то поднимаясь ввысь.
Это нас держало в напряжении, все время приходилось маневрировать, сидящие в кузовах солдаты-грузчики постоянно вели наблюдение за ним. Но самолет покружил и улетел.
Продолжаем путь на юго-восток, было уже за полдень, подъезжаем к пункту первой остановки, где наметили перекусить.
Вся колонна стоит перед шлагбаумом, подхожу, начхим уже разговаривает с солдатом у шлагбаума.
– В чем дело, почему не открывают шлагбаум?
Спрашиваем у солдата, какой он части, где начальство. Говорит, что он из саперной роты, командир роты должен быть в деревне – 2 км отсюда.
Поехал туда начхим, солдат-сапер остался на посту.
Вскоре он возвращается и говорит, что в деревне никого нет, уехали на станцию Котлубань.
Эта саперная рота ремонтировала железную дорогу, проходящую через деревню на ст. Котлубань и далее на Сталинград.
Солдат же был поставлен у шлагбаума, чтобы не пропускать машины, так как, по словам какого-то военного начальника, дальше ехать было опасно: немцы прорвали фронт, и танки с крестами движутся на Сталинград.
Посоветовались с начхимом, вроде никаких признаков опасности нет, выстрелов не слышно. Саперы уехали на ст. Котлубань, наши снаряды там же. Возвращаться без снарядов – значит не выполнить боевой приказ.
В штабе армии подполковник, посылая нас на ст. Котлубань, обязан был знать обстановку. Тут что-то не то: под видом какого-то начальника мог быть просто провокатор или паникер.
Памятуя о приказе №227, где о «паникерах» тоже было сказано, мы посадили солдата-сапера на одну из машин и помчались на ст. Котлубань. Не доезжая нескольких километров до Котлубани, я заметил множество движущихся нам навстречу точек. Вскоре видим: это наши солдаты, в беспорядке, все по степи бегут с котомками и шинелями на плечах, некоторые без оружия, пересекая дорогу, по которой мы двигались, отступали на восток.
Наша колонна остановилась, я подошел к одному из солдат и спросил:
– В чем дело? Где командиры? Какая часть? Почему отступаете?
Однако вразумительного ответа не получил. Солдат только сказал, махнув рукой:
– Что, не видите? Отступаем.
Время было уже за полдень, жара невыносимая. По лицам солдат течет пот с грязью.
Странным показалось отсутствие командиров. Может быть, они шли или ехали где-нибудь в стороне от нас.
Все-таки мы решили ехать на ст. Котлубань. Подъезжая к станции, услышали выстрелы, по нашим машинам били с миномета. На самой станции слышны пулеметные и автоматные очереди. Станция горела, горели железнодорожные составы. Подбегаю к домику возле станции, в надежде увидеть кого-нибудь. Никого, только несколько трупов. Скорее вижу, чем слышу:
– Лейтенант Воробьев, быстро к машинам!
Бегу, рядом взрываются мины. Несколько наших автомашин пылают. Начхим уже уехал на Сталинград, оставив одну машину для меня и двух солдат. Мы немедленно двинулись на восток, к Сталинграду. Шоссе хорошее, видимость также, хотя уже было около 7 часов вечера. Развили максимальную скорость, сколько можно было выжать из довоенного ГАЗ-2А.
Вижу впереди колонну, но почему она стоит? Останавливаемся и мы. Только водитель успел притормозить, не выключая двигателя, как через кабину, впереди нас с водителем пулями было разбито стекло.
Пригнувшись, я открыл дверцу кабины и вывалился наружу, то же сделал водитель с другой стороны машины.
Ползком отполз от машины метров на 10—12. Кругом слышен визг пуль, стреляют из автоматов. Лежу распластавшись на земле, как на зло нигде ни одной хотя бы кочки, кругом степь и даже кюветов нет. Слышу крики, команды на немецком языке. Подходят ко мне, что-то говорят. Я притворился убитым. И вдруг удар носком ботинка в бок. Потом я узнал, что ударом солдатского ботинка в бок они узнают, убит человек или жив.
– Aufschtechen! (Вставай), поднимаюсь, в боку нестерпимая боль.
– Händ hoch (руки вверх), поднимаю руки, все делаю механически, команды понимаю, так как в школе и институте изучал немецкий язык.
В сумерках различаю рыжего немца.
– Du gist ofizier? (ты офицер) – спрашивает меня.
– Nein, ich bin Kzafzflicher (нет, я шофер).
Как только я ответил по-немецки, лицо немца, а это был фельдфебель (наш старшина), стало менее свирепым.
С нашей машины остались живыми я и водитель, правда, он был легко ранен в ногу. Стало совсем темнеть. Выводят нас на дорогу, подходит группа людей, различаю наших солдат с других машин – 7 человек. Итак, нас осталось в живых только 9 из 38 человек.