К. Воробьев – Пропал ли без вести? Автобиографическая повесть бывшего военнопленного (страница 6)
Этот факт подтвержден в мемуарах маршала Г. К. Жукова, где он пишет: «14-й танковый корпус немцев прорвался в районе хутора Вертячий и вышел к Волге. Наши войска, отошедшие на северо-запад, атаковали противника с севера и отрезали 14-й т.к. от своих тылов, который вынужден был несколько дней снабжаться по воздуху».
Правда, воду привезли, а в остальном – выживать, кто как может. Проходит вторая ночь в кошаре, не бомбят, наверное, разведали наши, что бомбили своих, а не немцев. Еды никакой, и только к вечеру на третьи сутки привезли в бочках «баланду» (лагерное название подобия супа). Конечно, никакой посуды, ложек у нас пятерых не было. О! Как мы завидовали тем, кто имел котелки и ложки. Только тогда я понял, что это основное в плену.
Ребята нашли старое, ржавое ведро с дыркой. Кое-как дыру законопатили и пошли получать баланду.
Раздавал ее все тот же переводчик, не переставая напоминать нам, что мы должны благодарить немцев за пищу. Этот дядя, правда, не скупился и наливал всем полную посуду, какую ему подносили, но, однако, каждому смотрел в глаза и вел счет.
Нашлись у него и помощники среди наших военнопленных – будущие лагерные «придурки», немецкие холуи, полицаи, которые за лишний котелок баланды готовы убить собственную мать.
Получили баланду на пять человек. Теперь проблема, как кушать. Решили черпать по очереди из ведра. Одолжили у одного из тех, кто уже поел, посудину, которой и черпали.
Один ест, а у других текут слюнки. Никаких разногласий и споров пока еще не было: тому, мол, гуще, больше. Ведь это было только начало, еще плен не укладывался в нашем сознании.
Утром 27 августа команда: «Всем построиться». Приехали до дюжины вооруженных немцев на лошадях и две брички. Всех нас разделили на сотни, назначив старшего и его заместителя. По сотням выводили из кошары.
Многие раненые, в числе их и мой водитель, пошли со всеми. Кто не мог идти – остались. Уверен, все они погибли.
Выстроилась колонна. Впереди бричка с двумя охранниками, сзади также бричка, по бокам охранники на лошадях.
Двинулись на запад, жара, пыль. Сначала сотни шли с некоторым интервалом, потом все смешалось.
Более крепкие и молодые, среди них и я с тремя солдатами из своего дивизиона, старались быть впереди колонны, чтобы не дышать пылью сотен ног. Голода не ощущали, мучала только жажда. Раненые отставали, их пристреливали. Отстал и наш водитель.
Подошли к Дону. Какой-то бывший поселок, сейчас – груда развалин. Прямо из реки напились воды вволю.
Прошли уже не менее 20 км. Усталые люди падают и тут же засыпают, благо на дворе август и ночи в этих местах теплые.
Мой вид следующий: в летних брюках и гимнастерке х/б, без головного убора. Заросший, выгляжу стариком. Единственная не мне хорошая вещь – хромовые сапоги, полученные еще в академии, в Москве.
По временной переправе перешли р. Дон. Колонна значительно поредела. Идем дальше на запад. Охранники жрут, пьют, веселятся в бричках.
Проходим какую-то станицу в донских степях. Ни души, жара донимает, мучает жажда.
Наконец, довольно большой населенный пункт. Объявляется двухчасовой перерыв.
Невзирая на стрельбу конвоя, бросаемся к полузасохшему ручейку, падаем и сосем жижу. Кое-как утоляем жажду, во рту песок, режет в желудке. Резко ощущаю голод.
Начиная с этого населенного пункта конвой был смещен. Вместо немцев по сторонам колонны стали наши, «советские», донские казаки – юнцы по 16—18 лет. Все в военной немецкой форме, на лошадях, в руках плетки, за плечами – немецкие автоматы.
Только спереди и сзади колонны на бричках ехали немцы.
И вот эти конвоиры – юнцы, не стесняясь, подгоняли плетками своих же отцов.
Чем дальше на запад, тем люднее станицы и тем менее они разрушены. Из населения, в основном, – бабы, дети, старики. Все они глядели на нашу колонну без всякого сочувствия, я бы сказал, даже с ухмылками. Помню такой случай: проходили через станицу, вдоль улицы стояли бабы, дети и старики, в неизменных своих донских фуражках. Кто-то из колонны крикнул им:
– Подайте воды, конвой вас не тронет!
Никто даже не шевельнулся, только полетели в нас обладающие арбузные корки, за которыми в пыль бросились многие из нас.
Вот как встречало нас славное донское казачество. Не берусь их осуждать. Логика деревенского обывателя проста: немец дошел до Волги, оккупировал всю Европу и значительную часть Европейской части Советского Союза, а жить и растить детей нужно, когда кончится война и возвратятся домой мужики, знать им не дано. Вот и выкручиваются бабы, кто как может, некоторые пошли в услужение к немцам ради льгот и материальной выгоды.
Немцы же, хорошо зная, что казачество всегда было надежным оплотом царизма, также стремились создать для них особые привилегии. Казачью молодёжь не угоняли в Германию. Раздали им землю (колхозную), брали меньший налог.
Нужно отметить, что эта тактика оккупантов: натравливание народностей друг на друга, разжигание национальной розни, создание привилегий отдельным слоям населения, широко внедрялась на оккупированной территории.
Движение по донским степям уже четвертые сутки. Основная пища – колоски, которые срываем по дороге с неубранных полей. Жуем и проглатываем сырое зерно. Живот набряк и пучит, я уже несколько суток не оправлялся, ничего не получается, хоть волком вой. Наконец, после долгих мучений оправился с кровью. Теперь зарекся – сырое зерно не кушать, как бы я ни был голоден. Этот зарок спас меня от тяжких последствий, которые испытали многие из нас.
Счет суткам потеряли, бредем толпой в туче пыли, все больше людей отстает. Наконец, показался большой город. Это был г. Миллерово.
Нас осталось не более одной трети. Заводят в большой котлован (бывший карьер глины кирпичного завода). Диаметр этой ямы примерно 250—300 м, глубина – до 15 м. Единственный въезд в яму закрывается воротами, вокруг вышки с пулеметами.
В этом открытом лагере было более 30 тыс. человек. Посредине ямы, начиная почти у ворот и до противоположного конца, врыты в землю деревянные бочки (15 шт. на расстоянии примерно 20 м друг от друга), в которые выливалась привезенная из кухни пища. Кухня находилась вне лагеря, недалеко от большой кучи зерна, бывшего тока. Там варили один раз в сутки «баланду»: суп-кашу, иногда с кониной, и привозили к часу дня. Вечером, в 7 часов, кипяток. Порядок кормления следующий: все становились в 15 шеренг у бочек по одну сторону ямы. У каждой бочки стоял раздатчик с черпаком. Получивший баланду обязан был находиться по другую сторону бочек. Там он ел и там же оставался до тех пор, пока остальные не получат еду. Просто и надежно.
За порядком следила местная полиция, возглавлял ее назначенный из военнопленных «начальник лагеря». Он же ежедневно выделял до 100 человек рабочих на кухню и на местный завод подсолнечного масла.
Брались на работу более или менее хорошо выглядевшие, здоровые люди. Всякий раз они с работы что-нибудь приносили.
Я за полтора месяца пребывания в этом лагере так и не смог попасть в эту рабочую команду. Не подошел по своему виду.
«Обед» длился 2—3 часа, затем специально выделенные люди, каждый раз новые, мыли бочки и, конечно, съедали остатки.
Вечером в эти бочки наливался кипяток. Два раза в неделю давали кусочек хлеба, не более 200 г. Черпак «баланды» был литра на полтора, иногда попадались куски мяса (битых лошадей). А если имеешь «блат» с раздатчиком, то всегда будешь с мясом. Раздатчики, лагерная полиция, работники санчасти – тоже все военнопленные. Жили они в бараке недалеко от ворот. Все остальные – под открытым небом. От непогоды прятались в норах, вырытых в стенах карьера.
Шел сентябрь 1942 года. Еще тепло в этих краях, но по ночам прохладно. Спим вдвоем в норе на подстилке из соломы. Грязные, все тело чешется, завелись вши. Днем, когда пригревает солнце, занимаемся их уничтожением, однако эффект незначительный.
Я решил обрить бороду. Но каким образом это сделать? Оказывается, можно побриться за соответствующую плату. Плен пленом, а жизнь идет даже в этой яме.
Люди стараются группироваться по национальностям. Особенно оживленно на территории, где сосредоточились узбеки и другие национальности Средней Азии. Там ежедневно устраивается что-то вроде базара: обменивают, продают, бреют и стригут, в общем, типичный восточный базар в миниатюре.
Вокруг нашей ямы-лагеря ежедневно, до самой темноты, стояли сотни женщин, многие из Украины, в надежде отыскать своих мужей, сыновей. Лагерь охранялся, в основном, румынами. Солдаты-румыны ходили в лагерь с целью поживиться: меняли, продавали или просто забирали все, что им приглянулось. Эти солдаты часто выкрикивали имя и фамилию военнопленного, его местожительство, которые сообщали ему женщины в надежде найти своих. Делалось это румынами за соответствующую мзду. Однажды, сидел я со своим другом Николаем, единственным солдатом из нашего дивизиона, оставшимся со мной, возле своей «каты» -норы. Подходит к нам румын. Вижу, пристально смотрит на мои сапоги, через плечо у него перекинуты солдатские ботинки и шинель. Предлагает мне в обмен на сапоги ботинки и шинель. Ботинки не новые, но еще хорошие. Примерно ничего, войдут. Соглашаюсь, так как мне очень нужна шинель. Тут Коля говорит: