К. Велесмайская – Миражи эмира (страница 1)
Миражи эмира
Предисловие
Пролог
Чтобы отдохнуть в тишине и покое, я заперла мужа в погребе якобы случайно. Одно из лучших решений за день.
На закате, когда дюны остывали после дневного зноя, влекло подышать северным ветром. Прохлада, напитанная запахом прелых листьев, сумаха, тмина и подпалённого сатина, лучше всего ощущалась на высоте. Я поднялась на верхнюю террасу, чтобы снова пожелать спокойной ночи Пер-Вилону, городу, что с каждым годом утопал в пыльных бурях или в крови — как повезёт. Живя на границе с враждующим государством, каждый день начинался с утренней молитвы или со страстных объятий в дыму курильниц. Ни того, ни другого я не имела. К богам мне взывать запрещено, а брак… По крайней мере, сейчас мы не ругались так часто, как раньше.
Под ногами путался подол халата, и я сбросила его, оставшись в одной расшитой узорами ночнушке. От лёгкого дуновения плечи, усыпанные родинками, покрылись мурашками, и я шумно выдохнула, облокотившись на балюстраду. С неё посыпалась мелкая крошка. Вспомнилась дыра в крыше, которую я нашла утром, но никому не сказала. Этот дом разваливался, ломался и ветшал быстрее, чем старела моя семья. Плохо. Даже неприлично для титулованного господина, моего благоверного, наместника Пер-Вилона, который еле сводил концы с концами после очередного набега амаринцев. Что же творилось сейчас в городе? Может, не зря я туда не хожу? Затащат в переулок, разобьют нос и попросят выкуп у почти обедневшего господина. Вот будет умора, если меня откажутся выкупать!
Нет, будет ещё смешнее, если я предпочту остаться с похитителями.
Рядом мелькнула тень. Не поворачиваясь, я заявила:
— Если нас заметёт, тебя, может, ещё поищут. Приедет тётка Зехра, вся заплывшая, и своими огромными веерами достанет любимого племянничка. А завидев мою торчащую руку в песке, плюнет и поблагодарит богов за оказанную услугу.
— Господи, Ки, как ты не устаёшь миражировать мне голову, я поражаюсь. А, в погребе дверь сломалась, осторожнее, — ответил муж, зевая. — Я и забыл, что этот час перед сном — время нытья нашей дорогой госпожи. Молодец, что нашла себе занятие.
— Спасибо. Ты всегда меня поддерживаешь. Особенно ценно, когда ты делаешь это издалека. — В известняковых жилищах неподалёку загорелись узенькие окна. Пер-Вилон мал, тих и почти утонул в нищете. — Ты послал людей к Шамалу? Его сады грабят уже вторую ночь. Смотри, какое спокойное небо… Беднягу снова навестят.
— Были дела поважнее. Если ты не заметила, то я всю неделю в разъездах.
— То-то спокойнее стало, — улыбнулась я, вспоминая, как часами валялась в купели, пока вода не остыла, а кожа на пальцах не сморщилась до состояния кураги. — Видела я эти дела. Вон, стоят в трапезной и воняют. Восемь кувшинов? Девять? Сколько в этот раз выклянчил?
Цокнув, муж потянулся к моей шее и изобразил удушение. Да пожалуйста. Задержала на нём взгляд дольше положенного: небрежно отросшая бородка, опухшие щёки и игривый румянец, прилипший даже ко лбу — значит, опять весь день пил.
Джан раздражал меня во всём, но оставался единственным по-настоящему близким человеком, которому я была благодарна. На дух не выношу его мелкие кудряшки цвета козьей лепёшки, но всегда любуюсь этими пронзительными медовыми глазами. За семь лет брака он так и не помог мне стать статной госпожой. Часто пил и менял встречи на вечер с нардами. Ему ничего не стоило отмахнуться от прошений горожан, в очередной раз отшутившись, будто письма унесла пыльная буря. Он не замечал мою давнюю тоску, не донимал расспросами и даже почти не отбивался от моих редких нападок. Благородно не лез в голову, позволяя и дальше ничего не хотеть.
— Джан, отправь людей в сады, — вновь попросила я, замерев от внезапного касания. Нежная ладонь с сальной кожей гладила спину и спускалась ниже. Я чуть не скривилась в разочаровании. Такие руки у наместника целого, пускай и небольшого, города — пробуждали во мне уснувшего борца. Они нежны! Руки мужчины, наделённого великим даром, нежны! Когда Джан последний раз держал в руках оружие? Когда бросался на защиту своих горожан? Неприлично давно его ладони не светились золотом. — Джан, слышишь? Благодаря этим чёртовым бананам ты ещё можешь напиваться! Или опять будешь писать в столицу извинительные поэмы?
— Ладно, не зуди только. Сними одежду, боже, быстрее. Тебе надо расслабиться, колючка.
При каждой близости с мужем я закрывала глаза и представляла Сизые водопады Орвимара, о которых рассказывали торговцы, выкладывающие второсортные шелка на рыночные прилавки. Наше захолустье довольствовалось объедками, несвежими сплетнями, которые перевирали на каждом рынке по пути в Пер-Вилон. Я всегда фантазировала о больших городах, высоких домах и дворцах, которые посягали на небесные просторы по желанию настоящих господ.
«Настоящих…» — это слово я прокручивала, пока муж стаскивал ночнушку, и затем хозяйничал руками мужчины, который давно позабыл о своей врождённой силе. Маг, который не пользуется магией из-за лени — не может возбуждать женщину. Но я никогда в этом не призна́юсь, потому что всё ещё ценю Джана за протекающую крышу над головой и какой-никакой покой.
Он сминал мою «кордию», шлёпал её и чего-то там ковырял пальцами, пыхтя на ухо, как сонный хряк. Кордиями называли женские прелести в наших краях в честь цветка с янтарными бутонами: их листья были покрыты мелкими волосками, придающими им грубую «наждачную» ворсистость. Считалось, что «бутон» любящей женщины раскрывается в нужных ладонях и дарит невероятное удовольствие. Нежеланная связь, наоборот, ранит. Наверное, моя кордия могла бы отрастить зубы и сцапать любого с косым взглядом, но… Всё моё женское обаяние потухло, а вместе с этим зачах и цветок.
Первая госпожа Пер-Вилона не грезила о чужих прикосновениях, не трогала себя и не чувствовала жара внизу. Это моя тайна, с которой я уйду душой за горизонт. Хорошо, что Джан…
— Ки, да, сжимай своего господина! — неуклюжими толчками Джан вбивался в меня, облизывая мочку уха. — Знаешь, когда я беру тебя на балконе… Ха, чувствую себя королём мира!
— Ага, будь здоров, — зевнула. Интересно, будут ли дожди в этом месяце?
Я облокотилась на трухлявые перила, пряча кокетливо вывалившуюся грудь за растрёпанными волосами. Захотелось пролежать в купели всю ночь.
Внизу кто-то пошевелился.
Служанка по имени Лейла. О её острый взгляд я резалась постоянно: она меня на дух не выносила, и даже сейчас кривилась, закатывая глаза. В любом другом доме госпожа могла бы взять плеть и наказать грубиянку, которая смела вести себя неподобающе. Мало того, Лейла постоянно вилась рядом с Джаном, делала ему массажи, намазывалась маслами… Но муж слишком глуп, чтобы понять намёки.
Я подмигнула ей, и Лейла сразу отвернулась, внимательно разглядывая старую телегу, гнившую рядом с перекошенным забором. Мне нравилась наша игра в «ненависть и послушание», словесные перепалки, и то, как служанка не жалела специй в мой суп.
Этой ночью Джан не послал охрану в сады Шамала. Ранним утром ограбленный садовод вывалил у нашего дома кучу подгнивших фруктов, крича, что это первый и последний сбор для наместника в этом месяце. И пока Джан махал от возмущения незаполненными бумажками и ругался с Шамалом, я всё ещё грезила о белокаменных дворцах столицы, которых никогда не видела. Сегодня мне представилось, что на каждом куполе сидят бронзовые обезьяны с крыльями. Может быть, завтра они смогут взлететь.
Глава 1: Соседи
Бегом на прогулку! Сегодня мне наконец разрешили пойти в город. Как назло — одеяния смотрелись неказисто, будто недоспелую грушу нарядили в цветастую салфетку. Осталось только кинуть её, то есть меня, на улицу и ждать, когда прибегут всеядные лысянки.
Затворничество принесло плоды — оливковая кожа не загорела, да и новых морщинок не прибавилось за сезон Солнцепёка. Только волосы напоминали выгоревший на солнце веник из сухих прутьев, но это можно скрыть. Натянуто улыбнувшись в заляпанный поднос, я повертелась с плетёной корзиной из веток финиковой пальмы.
— Ки, когда выкинешь это уродство? — Джан развалился на ковре, подгребая под себя подушки.
— Милый, ты и ночи в отходной яме не продержишься, — шёпотом ворчала я. — Между прочим, я её несколько дней плела.
— Не устала плести? Корзины свои кривые, мою голову… Паучиха, а не женщина.
Закипая от обиды, я покрепче сжала ручку корзины и медленно развернулась к мужу, который уже вовсю поедал виноград с проворных ручонок Лейлы. Служанка, не будь дурочкой, сразу прильнула к чужому уху, чтобы я услышала:
— Паучихи часто едят своих самцов.
— Потому что бабы, — кивнул Джан. — Ненасытные хищницы.
Не представляю, что может быть бесполезнее, чем общаться с глухим, повернувшись к нему спиной. Я потуже запоясалась тёмно-синей абайей[1], проверила шейлу[2]и сразу скрыла нижнюю часть лица, чтобы лишний раз не привлекать внимание. Мир воистину несправедлив: госпожам воспрещалось красоваться тем, чем наградила природа, а слуги могли изгибаться перед хозяевами, как змеюки, лишь бы получить желанный взгляд своего господина. Временами хотелось насадить Лейлу на ветку и пожарить её на костре. Но Джан обожал эту ослицу, шептался с ней. Иногда казалось, что он уважал её сильнее, чем меня. Самое отвратительное — подыгрывать ему, улыбаться и запираться в мастерской. Так я и повадилась складывать свои обиды в сплетённые корзины.