К. Терина – Все мои птицы (страница 28)

Я помню мою работу над проектом стим-зомби – и её одиночество.

Я знаю, что я не человек. Я знаю, что она не человек.

Я знаю слишком много.

Но остаётся чувство, что какого-то кусочка в этой мозаике недостаёт. Лёгкость пустоты на том месте, где должна быть ещё одна шестерёнка, чтобы как следует разогнался наконец механизм моей памяти.

Я всё ещё не знаю, что произошло на фабрике пять дней назад. Что за сила заставила обрушиться эту хрупкую конструкцию из домино.

Я всё ещё не знаю, кто стоит за этим грандиозным обманом. Мне видится тёмная грузная фигура карикатурного злодея, подсвеченная прожектором из-за спины, отчего образуется гигантская зловещая тень, накрывающая собою весь Андеграунд.

Скрип двери. Кошка тотчас срывается с места, чтобы приветствовать хозяйку. Жму на рычаг. Стим-станция нехотя отпускает моё мёртвое тело. Но выйти навстречу Зофье не успеваю.

Они заходят. Зофья и… некто. Я знаю, что где-то в закоулках моей головы прячется его имя, но пока ещё не способен его найти. На лице его с лёгкостью читаю признаки серьёзных проблем в перфосистемах. Не уверен, что он хотя бы приблизительно понимает, где и с кем находится. Он одет в комбинезон унтер-техникера, слишком тесный для него, – не сходится на груди, не прикрывает лодыжки и запястья. Я вижу свежие, не залеченные ещё фрозилитовой регенерацией швы. Он оттуда, с фабрики.

– Вацлав.

Зофья улыбается мне своей улыбкой номер два. Это улыбка сомнения, чувства вины и покорности.

Зофья говорит:

– Понимаю, как странно и нелепо это прозвучит… Я знаю этого человека только пять дней. Ты, конечно, скажешь – ерунда, блажь. Но я чувствую, что и минуты не проживу без него.

На этот раз механизмы в моей голове готовы к удару и обрабатывают информацию без задержки и попыток отключиться от тела.

Память тотчас отзывается эхом на слова Зофьи. Мой кабинет в апартаментах на верхнем уровне Эдгар-По-Билдинг. Чёрный снег за окном. Приглушённый свет газовых ламп. Кошка Афина у меня на руках. Зофья садится на самый краешек вольтеровского кресла у камина. И говорит, говорит, говорит. Точно слова эти копились у неё в голове сжатым паром и усердно, не покладая букв, искали выход. Вот, нашли:

– Тебя не было так долго. Командировки, совещания, лаборатория. Я не могла этого выносить. А потом появился Байрон. Я знаю его всего несколько недель, и это были самые счастливые недели в моей жизни.

Байрон, вспоминаю я. Так его зовут. Юный лётчик, герой войны, поэт и задира. Я встречался с ним дважды на каких-то приёмах, где он, казалось, должен был выглядеть бледно и неуместно в своём поношенном мундире. Но Байрон всюду делался центром внимания и симпатий. Высокий, статный, с красивым, но асимметричным лицом – очевидный результат контузии, легко исправимый в наше время. Но он не исправлял, нет. Для него всякая память так же дорога, как и для меня. Ещё кое-что общее: мы оба любим Зофью.

Зофья говорит:

– Нелепо обращаться к тебе с такой просьбой, но ты и сам понимаешь, что больше обратиться не к кому. У него… Святой Гибсон, я даже не знаю его имени… у него какие-то проблемы… В голове. Ты можешь это исправить?

Память отзывается эхом:

– Он тоже был на войне, получил контузию. Но уже совсем оправился. Я перееду к нему. Квартира на нижнем уровне… Я привыкну. А со временем всё наладится. Ты великодушный человек, Вацлав, и всё поймёшь. В конце концов, мы давно не любим друг друга.

Эта фраза так же хлёстко ударяет по мне из воспоминания, как ударила в реальности.

Взгляд туманится, я вновь теряю контроль над собой: механизм моей памяти лихорадочно ищет информацию, ключи к которой получил только что. У него (и у меня) нет никаких сомнений, что информация существует. Та самая недостающая шестерёнка. Та самая недостающая катушка перфоленты.

– Вацлав?

Зофья совсем рядом, трясёт меня за плечи.

Я говорю:

– Конечно, я помогу, милая. Но сначала вам обоим нужно подзарядиться.

Звучат ли нотки коварства в моём голосе?

Смотрю, как Зофья нежно подводит Байрона к моей стим-станции. Ласково усаживает в кресло, придаёт правильную позу. Задерживается на мгновение, глядя в его лицо. Когда-то так же она смотрела на меня.

Переключает рычаг. Сама устраивается в соседнем кресле.

Думаю: сейчас, когда они спят, самое время.

Самое время – что?

О, вариантов множество. Вот простейший: воспользовавшись бессознательным состоянием жены, стереть её память об этом нелепом, нежданном госте. Ей ни к чему этот калека, босяк. Она будет с ним несчастна…

Кошка смотрит на меня с такой ненавистью, будто до последней буквы знает все мои мысли. Я смотрю на кошку. Безумная идея. Безумная и вместе с тем настолько закономерная, очевидная, что я, кажется, могу различить шестнадцатирядные паттерны, из которых она состоит.

Сегодня я уже изменил своим принципам. А кроме того, мой мир перевернулся с ног на голову. Вряд ли станет хуже, если я в дополнение ко всему этому нарушу данное жене обещание.

Я думал, Афина будет убегать и прятаться. Прежде она довольно успешно предугадывала мои намерения.

Но она сидит на месте, и выражение её морды кажется мне удовлетворённым. Беру её на руки. Несу в кабинет. Укладываю на стол, на ощупь изучаю загривок, пока не нахожу нужный позвонок.

Домашние мои очки не так хороши, как рабочие; это ничего. К счастью, кошачьи перфоленты того же размера, что и человеческие. Мне хватает одного взгляда, чтобы найти среди собственных перфолент Афины ту, что явно ей не принадлежит. Она и не спрятана, эта лента, наоборот, выставлена напоказ. Сматываю её на одну катушку и тогда только замечаю, что лента не изолирована. К ней подключены штифты. И по состоянию транспортной дорожки видно, что за три года система перематывала её бессчётное множество раз.

Захлопываю кошачий череп. Убеждаюсь, что Афина приходит в себя. Привычка.

Помещаю ленту в перфоскоп.

Я уже знаю, что там увижу. Что я сделал. Не знаю – как. Надеюсь, это был револьвер. И ярость, и слёзы, и отчаянье. Мне не станет легче, я не смирюсь, но смогу понять.

Жадно приникаю к окулярам.

Вот он я, жалкий, искалеченный войной и бесчеловечными экспериментами во славу кайзера. Древний старик в свои сорок пять. Уже мёртвый, но не понимающий этого.

Вот она, моя молодая, живая и бесконечно прекрасная жена. Последняя нить, удерживающая меня от окончательного падения в бездну. Такая ненадёжная.

Запах миндаля из моих кошмаров. Я чувствую его так же остро, как в тот момент, когда подсыпал цианистый калий в её бокал.

Не револьвер. Не ярость. Не отчаянье. Яд и холодный расчёт.

Иду по усыпанному осколками полу. Поднимаю тело Зофьи, несу в лабораторию. Всё делаю сам. Каждая шестерёнка нынешней Зофьи, каждый её сустав, вал, перфолента – прошли через мои руки.

Очищаю её память от Байрона, как кайзерская пехота методично зачищает захваченные Санд-Аламутские города.

Неделю обдумываю все нюансы и детали проекта «Андеграунд».

Мне нужно финансирование, и я посвящаю в свои планы Герберта Стерлинга, воплощение порока и лжи. Он в восторге от моей изобретательности. От моего беспощадного коварства. От моего бездушия. Все те качества, которые так ценит в людях этот дряхлый дьявол. Стерлинг лично модернизирует мой проект будущей фабрики, внося жёсткие, но очень прагматичные правки. Без стеснения подсчитывает будущую прибыль.

Пока люди Стерлинга готовят подземные тоннели Санкт-Винтербурга, я инспектирую морги. Выбираю тела тех, кто составит мне компанию в загробном мире. Кто станет опорой и обслугой моего маленького фальшивого счастья.

В течение месяца сплю по два часа в сутки, горстями глотаю амфетамины, чтобы в оставшееся время готовить выбранные тела к посмертию. Вскрытие, потрошение, фаршировка, трансфузия, механизация памяти.

Герберт присылает мне помощников. Это не жест симпатии и доброй воли, а простейший расчёт. Кто-то должен будет контролировать работу фабрики после моего добровольного заточения в Андеграунде.

У всех, начиная с Зофьи, я стираю лишние, не отвечающие моим замыслам, воспоминания и знания безвозвратно. Какое двуличие!

Данные из собственного мозга считываю ещё при жизни, тщательно контролируя процесс. Не меньше недели трачу на изучение памяти и изоляцию тех её фрагментов, которые могут помешать мне насладиться безоблачным счастьем. Слишком бережно отношусь к каждой частице своего разума, чтобы уничтожать их безвозвратно.

Неожиданно, ещё живой, но уже готовый к смерти, узнаю о настойчивости, с которой Байрон ищет мою пропавшую жену. Попытки добиться встречи со мной. Телефонные звонки. Детективы, нанятые на последние кроны.

Это заставляет меня задуматься о запасном плане. Кто знает, не откопает ли Байрон информацию о моём проекте. Каждому будущему жителю Андеграунда устанавливаю незаметную программу-триггер и дубликат перфоленты с незначительным, но определённо моим воспоминанием. На этой же перфоленте спрятаны в шестнадцатирядных паттернах ключи активации тех частей моей памяти, которые я изолировал. Это аварийная кнопка. О чём я думал в этот момент? Неужели всерьёз считал, что можно вот так запросто вынырнуть из блаженного неведения, устранить помеху и вновь окунуться в безоблачную жизнь?

Каждый день захожу к Зофье, которая всё это время остаётся без сознания. Рыдаю, обнимая её колени. Целую холодные руки и заливаю их слезами. Боль содеянного разрывает меня на куски. Только амфетамины и неясный свет в конце тоннеля – мой рай на земле, мой Андеграунд – не позволяют мне бесповоротно сойти с ума.