К. Терина – Все мои птицы (страница 27)

Вот что я вижу: огромное, плохо освещённое помещение; по полу вьётся медленная конвейерная лента. Вдоль неё стоят фабричные работницы; каждая раз за разом выполняет одну рутинную операцию. Темнота, пропитанная дымом и паром, мешает мне разглядеть подробности или моё собственное нежелание их увидеть?

У конвейера есть несколько развилок. Cледую взглядом вдоль одной из линий. Она уходит к дальней стене, вертикально поднимается по ней и возвращается по потолку. В момент второго излома тяжёлые тёмные объекты отрываются от конвейера, но не падают на пол, а раскачиваются маятником, потом зависают, удерживаемые крюками. Наконец вижу то, что всё это время было у меня перед глазами. На крюках, прикреплённых к конвейеру, висят люди. Много-много людей, одетых дорого, бедно, не одетых вовсе, стариков, молодых, женщин, мужчин, детей. Люди из верхнего города. И все как один эскаписты. Ни малейших признаков жизни. На одних лентах невредимые, на других калеки, без рук, ног, лица, половины туловища.

Читаю на табличке: сортировочный цех.

Как во сне прохожу по галерее в следующее помещение. Табличка: препарация. То ли воздух здесь прозрачнее, то ли мой внутренний барьер исчез, но теперь я вижу ясно, что происходит внизу. Тела бережно снимают с крюков, раздевают, обмывают, затаскивают на другой конвейер, вдоль которого снова стоят специалисты по простым операциям. Дисковой пилой делают надрез вдоль туловища. Брызги чего-то красного во все стороны. Вынимают из туловища что-то неприятное, склизкое. Сортируют вынутое, раскладывают по ящикам. Тело между тем продвигается на конвейере к целому скоплению дисковых пил разного размера.

Не успеваю увидеть, что там дальше, – чувствую у себя на плече чью-то руку. Оборачиваюсь.

– Эй, трупак! Почему не в форме и не на рабочем месте? – интересуется человек в чёрном, в котором видится мне что-то неправильное. Много неправильного. Прежде всего: он мне не знаком. А я знаю каждого жителя Андеграунда. Значит, это человек сверху. Непроизвольно морщусь от осознания, что ко мне прикоснулось нечистое, глубоко порочное существо. Пока я пытаюсь осознать всё это, изобразив на всякий случай любезную улыбку, он продолжает:

– Хрена лыбишься, мертвечина? Ноги в руки и назад в цех.

Я понимаю, что проще его отключить, чем пытаться понять. Притворяюсь, что послушался, направляюсь к цеху сортировки. Человек в чёрном удовлетворённо хмыкает и уходит в противоположную сторону. Возвращаюсь, тянусь ко второму позвонку, пытаюсь провернуть – никакой реакции. Разве что полный изумления взгляд человека, когда он поворачивается ко мне. Разве что его рука с дубинкой, занесённая для удара. Ударить ему, конечно, не удаётся. Пусть я доктор психологии и адепт изоляции, свой срок на войне я отслужил. А у войны для каждого ровно два урока. Бей первым – таков урок номер один. А второй – умри, если не выучил первый урок.

Я выучил. Я выучил все уроки. Я бью. Я смерть. Смерть. Умри. Умри сейчас, трупак. Бей первым. Смерть. Мертвечина. Смерть. Умри.

В этот момент моё тело действует самостоятельно. Что-то происходит, я знаю это. Но не способен понять, что именно. Потому что голова моя вот-вот взорвётся. Эффект домино догоняет меня, превратившись в цунами. Лихорадочно крутятся катушки. Бьются в истерике штифты, обрабатывая всё новую и новую информацию. Информацию, которая спала во мне много месяцев. Она всегда была там, её никто не украл, просто изолировали. Как нас изолировали в Андеграунде. Все мои воспоминания о войне были со мной. Но кто-то спрятал ключи к этим воспоминаниям. Знание о смерти всегда было со мной, но кто-то спрятал само понятие смерти.

Буря в голове стихает, и я наконец могу увидеть, что делает моё тело. Тело наносит последовательные умелые и яростные удары по давно упавшему и прекратившему сопротивление человеку в чёрном.

Что-то красное

(кровь)

с бульканьем выплёскивается из его рта.

Что-то белое

(кость)

неряшливым осколком торчит из обмякшей руки.

Прекрати. Прекрати. Прекрати.

Я прекращаю.

Мимо галереи по потолку медленно плывёт лента конвейера с пустыми крюками. Без труда поднимаю тело человека в чёрном и вешаю на один из крюков.

Нужно уходить. Вместо этого быстро, не глядя вниз, пробегаю два цеха (фаршировка, трансфузия). Следующий цех выглядит именно таким, каким я его вообразил, воспользовавшись запылившейся информацией со вновь активированных перфолент. Вот они. Уже нафаршированные металлом, каучуком и фрозилитом, уже зашитые и готовые к эксплуатации. Вскрытые черепные коробки. Чистые перфоленты на новеньких валах. Я не вижу их, но знаю, что они там. Так сделал бы я сам. В отдельных ёмкостях рядом с каждым черепом – мозг, временно оживлённый гальванической силой, чтобы передать скопившуюся в нём информацию на более надёжный носитель. Здесь уже нет так называемых работниц фабрики

(не люди нелюди мертвечина),

здесь начинается тонкая работа, и выполняют её специально обученные

(живые)

люди.

Всё.

Нет, не всё. Впереди ещё один цех. Последний. Табличка: очистка памяти.

Мне не нужно заходить туда. Я прекрасно знаком с процедурой, которую проделываю каждый день.

Борюсь с желанием сейчас же найти и забрать из этого Аида Зофью.

Побеждаю.

Возвращаюсь на проходную.

Борюсь с желанием оставить автомех выключенным.

Побеждаю.

Запускаю механизмы. Короткий тест системы. Машина в порядке.

Включаю старика Лето, дежурного техникера. Сообщаю, что мои подозрения не подтвердились – экспресс-диагностика показала, что его

(мертвеца)

внутренний мир в превосходном состоянии.

Покидаю фабрику спокойно и уверенно. Ни единым движением, ни единым жестом не выдавая, что творится у меня в голове.

Там – руины. Нас предали. Нас обманули.

Там – ярость. Мы найдём виновных. Мы отомстим.

Но сначала мне нужно прийти в себя.

Слишком много новых перфолент в моей голове.

Захожу домой в двенадцать семнадцать. Четыре часа до возвращения Зофьи с фабрики. И то при условии, что она не задержится, как задерживалась в последние дни.

Привожу себя в порядок. Переодеваюсь.

Чертовски хочется курить, хотя у меня давно нет лёгких, способных обработать сигаретный дым.

Чертовски хочется выпить виски. Я ничего не пил и не ел вот уже три года. Сами понятия о еде и выпивке были скрыты от моего сознания.

Всю дорогу я думал об эскапистах. Большинство из них были работниками фабрики. А значит, изобретённый мною механизм изоляции и автоматической очистки памяти давал сбой. Значит, я виновен в их уходе.

В их смерти. Точнее – в их окончательной смерти. Повторяю про себя снова и снова.

Сколько ещё понятий отключили от нашего сознания, чтобы поместить в эту как будто добровольную изоляцию и заставить бежать по колесу?

Я направляюсь в кабинет, перебираю пластинки. Прикосновение к ним отчего-то вызывает душевную боль. Перебираю книги на полке и чувствую ярость. Маленькая библиотека, которую я так любил, – сродни моей памяти, выхолощенная и лишённая всякого намёка на настоящую жизнь.

Взгляд в спину. Оборачиваюсь.

Снова мы вдвоём. Я и кошка. Сейчас, искупавшись в крови и воспоминаниях, я не способен выносить её молчаливое презрение. Иду в спальню, завожу стим-станцию на интервал в четыре часа. Погружаюсь в сон.

Мой кошмар: кружусь с Зофьей в вальсе, но не чувствую её тепла и не могу разглядеть её лицо. Внезапно понимаю, что человек, вальсирующий с моей женой, – не я. Потому что я далеко, в сандинской пустыне; мой живот искорёжен разрывной пулей. Рядом никого, только песок, который пробирается через рану в мою кровь, ползёт по венам, окутывает сердце. Проваливаюсь в пустоту, открываю глаза. Я в отсеке, на стим-подзарядке. Афина сидит напротив и смотрит на меня жёлтым взглядом убийцы. Медленно встаёт, идёт ко мне. Дёргаю рычаг, чтобы отключиться от станции, но рычаг не поддаётся. Афина прыгает на мои колени, забирается на левое плечо. Её невероятная тяжесть давит на сердце, заполненное песком, который вместо фрозилита качает в меня трансфузионная система. Афина шепчет мне в ухо, но я никак не могу расслышать её слова. Тогда она тянется к моему горлу.

Открываю глаза. На часах шестнадцать тридцать две. Мне не нужно инспектировать комнаты, чтобы определить: Зофья ещё не вернулась. Достаточно кошки, которая сидит напротив и смотрит на меня своими жёлтыми ненавидящими глазами. Очевидно, Афина просидела здесь всё то время, пока я был на подзарядке. Может, решала, не перегрызть ли мне горло во сне?

Сон между тем, пусть и кошмарный, произвёл целебное действие. Я видел лишь отголоски работы, которой всё это время были заняты шестерёнки в моей голове. Систематизация, каталогизация, анализ, синтез.

Я помню тепло рук Зофьи. Помню, как она порезалась, пробуя остроту лезвия моей полковничьей сабли. Помню красный цвет её крови. Если бы она порезалась теперь, на месте пореза образовалась бы ледяная корочка голубого цвета. Такая же, какая покрывает сейчас костяшки моих пальцев.

Я помню наше первое свидание. Та самая набережная, которая снилась мне из ночи в ночь. Разумеется, никакого солнца и голубого неба. Тучи над Санкт-Винтербургом не расступаются никогда. И никогда не прекращается чёрный снег. Но моя нежность всё та же. Как и моя любовь к Зофье.

Я помню её концерты и турне – и моё одиночество.