К. Таро – Девушка у моря (страница 2)

Сейчас, когда август почти иссяк, тоска почему-то кажется особенной – она на редкость невыносима и хочется скорее в душный сентябрь, чтобы первые будни хоть как-то отличались от скудной летней киноленты.

Я остановился посреди дороги, ледеными руками впившись в изогнутый руль велосипеда, с ужасом глядя на семью, вовсю вымахивающая мне на горизонте. И будто бы весь одноименный фильм разбился об реальность, разбросав свои тусклые осколки по Приморску.

Подумать только, завтра ведь я уезжаю…

1

Адское деревенское лето с подсолнухами, или беспокойное подсолнуховое море, расстелившееся в местной глубинке подле водной пучины на десятки километров по обе стороны, загоняло меня, шестнадцатилетнего подростка, в глубины неизвестного сожаления. Мошкара не дает насладиться погодой – жара кажется куда невыносимее, чем есть на деле. Желтые лепестки щекотали кожу. Они будто бы нарывались на погибель, когда сами не знали, что один точно пожертвует своей слишком счастливой головой. В мире не может быть около одной тысячи солнц, так пускай из тысячи останется девятьсот девяносто девять.

Единственное, что радовало в этом бесконечном потоке духоты, так это настоящее море, ждущее меня на другом конце этого безумства.

А полуденное настоящее солнце все не отставало, жаря меня, будто местную амфибию на брошенной строителями решетке. Оно уже раскалило асфальт, на котором не могли теперь шляться даже бродяжные кошки, плавило бездушный воздух и на конце поселка подожгло этим утром сухие листья, которые с ночи забыл убрать чей-то дед. И как бы мне самому не хотелось остудиться в воде, к которой я покорно вышагиваю сквозь метровые цветы, уверен, что буйная морская гладь не способна избавить меня от летних страданий – вода, по рассказам местных рыбаков, до приятного тепла, словно парное молоко. Я шел туда исключительно из сентиментальных целей, которые давненько не навещали мою спекшую курчавую голову. Из-за диких вьющихся волос моя голова чем-то напоминала ссохшегося вида подсолнух. Да и на деле колючие стебли настоящего подсолнуха еле удерживали увесистую семенную головку, которая еле доходила даже до моего подбородка, потому мое неповоротливое тело можно было бы точно разглядеть с дороги, – мы были чертовски похожи с этим неуклюжим растением, но и до ужаса отличались друг от друга.

От землистой дороги пахнет горячим песком и жженым кунжутом, которым мать постоянно усыпала любые салаты, но даже так – идти вдоль прелой долины не доставляло мне и капли удовольствия, потому я не раз думал развернуться, только вот, прошел почти весь путь, и отступать было бы редчайшей глупостью. Тень на долговязого меня совсем не падала, и с моей кожи то и дело, что катился ручьем пот, в капли которого постоянно попадали надоедливые насекомые. Всю дорогу я, уже точно устав это делать, обтирался полотенцем, постоянно смачивая его водой. Но даже так я пах чем-то кислым, потому настроение совсем не было приподнятым, как часом ранее, ведь не думал, что за четыре года все так изменится. Подумать только!.. четыре года назад здесь простилалось цветущее редкостью поле, которое обдувалось легким ветерком, а сейчас на этом месте процветают плантации мелочных подсолнечников, за которыми никак не увидеть то, ради чего сюда забираются самые жадные – моря. Подсолнух, конечно, красив, но было глупо усеивать эту сторону поля, застилая столь захватывающий вид пучины с окон автомобилей. А раньше здесь точно пролегала дорога к берегу, но теперь ее почти не найти. Да и я не нашел, потому подкрадывался к самому обрыву, но все же вот оно – море.

Об скалу деликатно билась одна волна за другой, пытаясь достигнуть цветущей шапки обрыва, но для нее эта высота была просто недостижима. В какой-то мере я насмехался над беспомощностью столь дерзкой стихии, но внезапно сожаление вновь настигло меня, и улыбка стерлась с лица.

Я оглянулся. Это не было тем местом из моих воспоминаний четырехгодовалой давности и дело не только в ненужных плантациях: я не нашел клочок морского прибоя, о котором с такой жадностью вспоминал, но не стал сильнее отчаиваться – свесил ноги, на которые изредка приземлялись морские капли, и, намочив ладонь, прошелся ею по волосам. Пальцы успели несколько раз запутаться в жестких кудрях, потому спустя время я оставил попытки остудить голову, вновь устремившись взглядом к горизонту. В нос забился душный солоноватый запах с рыбной отдушкой, меня же чуть было не стошнило. Замешкавшись, я обернулся, чтобы прийти в себя, и увидел ее.

Бледно-желтое платье, усеянное неизвестными зелеными цветками, нравилось беспокойному морскому бризу, ведь оно старалось сорвать его с тела молодой девушки, открывая мне ее оголенные стройные ноги с кусочком белоснежного нижнего белья. Длинные рукава ее платья приводили меня к вопросам: «а правда ли здесь так жарко?» и «конец ли сейчас тошного августа?»; но вопросы быстро покинули мою голову, когда я взглянул в ее знакомое лицо. Да, такой красивый лик мне было бы непозволительно забыть даже с амнезией.

Розовый румянец на щеках она скрыла за плетеной шляпой, сама же развернулась в пол-оборота, вызвав до боли знакомое воспоминание из того лета. Если скажу, что она не изменилась, то точно совру, но не отметить, что она стала еще краше, я просто не мог. Изумрудные глаза шли этому полю, скажу больше – без них эта скучная плантация не была бы так очаровательна, как сейчас, а я, как на редкость удачливый посетитель галереи, смог выкрасть эту редчайшую репродукцию в самое неудобное для людей время. Но даже с этим она, хоть и стояла от меня на расстоянии вытянутой руки, была непостижима, как для волн эта подсолнечная ширь, как Мона Лиза, к которой выстраиваются километровые очереди в Лувре. Да и я не настаивал – отвернулся, до сих пор прокручивая ее пленительный образ в своей голове.

И все же, пытаясь погрязнуть в море, я не заметил, как стал вслушиваться в ее телодвижения. Зашептало ее платье, которое она задела свободной рукой, зашумела соломенная шляпа, которую она сдвинула на затылок, а после, краем правого глаза, я уловил нить ее медовых волос и вверх взлетевшую юбку. Она села рядом, зажав подол платья меж угловатых коленей, и уставилась, как и я секундами ранее, в море. Мне не доводилось предугадать ее мысли, потому что сам был занят тем, чтобы подобрать слова, хотя ничего не шло в отяжелевшую голову, а после она заговорила сама.

– Тоже не смог найти дорогу к берегу? – тихо поинтересовалась она.

Я кивнул. Будто бы это часть самой непринужденной беседы из всех, которые только существовали, и она хмыкнула, едва ли не разрушая безобидный образ, сохранившийся в моей голове в том далеком времени.

Больше не существовало миловидной девочки прошлого, о которой я бывало мог опрокинуть воспоминание, трагично завершающее мой пресный день. Она выросла, как и я, больше не жаждущий постороннего внимания, новых знакомств и шумных посиделок с друзьями, точно случилось то, что изменило нас, превратив в одиноких подростков, погрязжих в своем нескончаемом максимализме.

– Даже я не всегда могу ее обнаружить, хоть и местная. – После недолгой паузы пибавила она, пожав плечами. – За четыре года многое изменилось.

Верно. Меня не было здесь четыре года и в последний раз, когда я видел ее, это было ровно четыре года назад.

Было ясно, что мы не собирались уступать друг другу. Она помнила меня, я – ее, но веселее всего продолжить делать вид обратного, усмиряя пыл от встречи, которую и долгожданной не назовешь.

– Должно быть, ты меня забыл, – с притворной обидой протянула она, хмыкнув.

Я только лишь пожал плечами, отвернувшись к горизонту.

И все-таки забыть ее – сравнимо в мои одиннадцать со смертью, пока я не начал взрослеть, понемногу уставая от воспоминаний, резвящихся в омуте памяти, потому что было много того, чего мне хотелось помнить вовсе.

Краем глаза я завидел ее хитрый прищур, белоснежный оскал, точно кричащий о победе, и мне не хотелось больше ни спорить, ни играть в эту сомнительную игру без правил, ни громко спорить о том, кто оказался прав. Мне просто хотелось умиротворения, гармонии и тишины, из-за чего мне казалось, что для нее это было лишним.

– Хоть я тоже не помню твоего имени, но..

– Зина, – оборвал ее я, устало повернувшись к ней, – девочка у моря.

Она замерла с раскрытыми губами, глядя на меня все с тем же хитрым прищуром, и отвернулась, наклонив в мою сторону шляпу. Точно обиделась, что я так скоро прервал этот бессмысленный разговор, несущий в себе хорошую порцию лжи и притворства.Только еще я не знал, какой Зина была на редкость противоречивой, такой, какой я ее совсем не мог представить.

И только я был доволен, что морская пучина перехватила часть нашего разовора на себя, как она вновь оживилась, точно подметила мое удивительно приземленное состояние, совсем не настроенное на оживленные беседы.

– Не хотела я быть единственной, кто не помнит имя давнего знакомого, – возмутилась она, расплескав по плечам волосы из косички.

– Я и не говорил его тебе, – усмехнулся я.

Услышав негромкий вздох, кажется, мне следом послышалось и ее взволнованное сердцебиение, не желающее подстраиваться в такт уже обленившихся волн. Зина оперлась на аккуратные руки, отклонившись назад, и разомкнула колени: подол тонкой ткани ее юбки зарезвился в воздухе, лаская кожу моей руки. Но я только смиренно глядел вперед, совсем не поддаваясь на ее неясные провокации.