К. Шредер – Любовь, горькая и сладкая (страница 56)

Как ведьма, она дала обет магии. Как она смогла бы потом спокойно спать, если бы бросила в беде одно из старейших и самых особенных магических существ во всем мире?

Это было впервые, чтобы она ступила в храм, поскольку прародительницы до сих пор ее ни разу к себе не призвали. Тем не менее она чувствовала правильный путь.

В конце казавшегося бесконечным туннеля мерцал свет, на который она и побежала. Файола все время была рядом с ней, и Зора была рада присутствию ягуара, лапы и когти которого, может, могли что-нибудь сделать против Кая. Туннель выплюнул их в некое подобие грота. На подиуме, окруженном сверкающей водой, стояли три женщины. Прародительницы?!

Они выглядели древними. Волосы были абсолютно белыми, а их лица растекались, как свечной воск. В их глазах покоилась мудрость, накопленная веками, если не тысячелетиями. Хотя они и казались хрупкими, Зора понимала их силу. И тем не менее она различила на их лицах нечто вроде страха.

Кай стоял перед ними. На его поднятых вверх ладонях колебались тени.

– Кай! Что ты делаешь?! Остановись! – крикнула Зора.

Он щелкнул пальцами, и вдруг тьма растянулась в стену, которая ринулась на Зору и Файолу. Зору сбило с ног, и она упала головой в воду источника. Задергала ногами, чтобы вынырнуть, но магия Кая удерживала ее под водой.

Посмотри, – нашептывал голос. Нет, не один, тысяча голосов сразу, молодых и старых, голоса людей, духов и демонов. Или то были прародительницы? Должно быть, они, потому что именно так Люсьен описывал голоса у себя в голове. Зора открыла глаза и увидела вокруг себя парящие крохотные магические частицы.

В окружении источника вод прародительниц она снова почувствовала магию.

Посмотри, – снова послышался шепот, сопровождаемый потоком обрывков воспоминаний. Ее собственных, но и тех, какими с ней делились Наэль, Кари или Люсьен. Зора видела улыбку Кая при их первой встрече, потом его озадаченное лицо, когда Чичико его поцеловала. Она видела тьму сперва в глазах Чичико, потом в глазах Кая. Видела Наэля в городе Крепостная Стена, когда он ей объяснял, что номер 1 непременно хотел, чтобы Чичико и Кай встретились. Видела маму Лакуар, запертую в стеклянной клетке, тогда как тени кружили вокруг нее, словно пчелиный рой.

Тут она поняла, что, видимо, произошло. Гидеон посеял в Чичико зерно тени. Через поцелуй она, должно быть, передала его Каю. Отсюда его нападение! Он действовал не по собственной воле, не по собственному побуждению или ненависти. Его подвели к этому тени. Гидеон, вот кто направлял его шаги.

Голова Зоры вырвалась из воды. Она едва могла что-то различить вокруг себя. И все-таки крикнула:

– Берегись, Кай! Это не сам ты нападаешь! Это тьма! Не позволяй ей управлять тобой!

И снова какая-то сила погрузила ее под воду так, что зазвенело в ушах.

Присмотрись лучше, – нашептывали прародительницы в ее мысли.

На сей раз Зора увидела изображение мамы Лакуар в стеклянной клетке. Но это было не воспоминание. Скорее всего, Зора смотрела на нее глазами Люсьена и ощутила его ужас. Зора могла бы ликовать! В магическом источнике воды восстановилась ее связь с ним.

Люсьен! – Она позвала его через расстояние и почувствовала, как он вздрогнул. – Ты должен освободить маму Лакуар!

Поскольку, если она больше не удержит мерцающее зерно магии теней для Гидеона, тот потеряет власть над Каем.

Через магическую связь она расслышала рев Люсьена, его ярость, потом крик Гидеона. Все вокруг превратилось в огонь, когда Люсьен стал драконом.

41

Нет ничего жарче огня дракона

Люсьен

Люсьен! Ты должен освободить маму Лакуар!

Голос Зоры пульсировал в голове Люсьена. Он чувствовал ее панику, инстинктивно знал, что его девушка в опасности. И он не стал медлить…

Его огонь, который до сих пор был лишь гневной искрой в его груди, взорвался. Он затопил его кости, его руки, его ноги и позаботился о том, чтобы преображение состоялось. Гидеон хватал ртом воздух, когда Люсьен вдруг возник перед ним в облике дракона.

– Что ты собираешься сделать, Люсьен?! Ты же не можешь меня… – начал он. Его слова утонули в реве дракона.

И не только в реве…

Горячие искры вырвались из пасти и метнулись к Гидеону. Это еще не было настоящим огнем, но этого хватило, чтобы опалить его деда. Тотчас тени метнулись ему навстречу. Черт, к этому он не был готов. Гидеон не обладал собственной магией, это ему объясняли и Зора, и Наэль. Тем не менее тени защищали его.

Люсьен ринулся на тень, при этом не набрасываясь на деда ни когтями, ни искрами. Ему это было ненавистно, и все-таки он должен был признаться себе, что не имело смысла на него нападать. Поэтому он обогнул его, сделал прыжок к стеклянной клетке и опрокинул ее. Витрина с грохотом упала набок, но не разбилась. Люсьен пытался дальше, пустил в ход зубы и ударил по стеклу когтями. При этом не оставив на стекле ни царапины.

Гидеон у него за спиной крикнул:

– Прекрати! Ты не знаешь, что делаешь!

О, еще как знал! Люсьен снова взревел из самой глубины глотки, прежде чем оттолкнуться, развернуться и изо всех сил обрушиться на витрину. Его тело больно ударилось о стекло, которое после этого отлетело на несколько метров… и все еще не разбилось. Проклятье!

Теперь тени гудели внутри еще взволнованнее. Вдруг Люсьен увидел руку, которая изнутри надавила на стекло. Тонкие жемчужно-белые пальцы, которые завершались острыми ногтями и сжались, когда тень заглотила руку. О нет! Что, если мама Лакуар была ранена при его попытке разрушить ее тюрьму? Если тени убьют ее в пылу схватки?

– Витрина небьющаяся, – крикнул Гидеон. – Это бессмысленно, мальчик, прекрати!

Его голос приобрел приказной тон, и это разъярило Люсьена так же, как и его выбор слов. Он не был «мальчиком» Гидеона. Он был его маленьким экспериментом, игрушкой его власти. Он был мальчиком бабушки – и Гидеон убил ее!

Ярость, которую вызвала в нем эта мысль, заставила пылать его огонь ярче прежнего. Витрина была небьющаяся, но это не значило, что она была нерушима. Стекло могло плавиться при правильном жаре, а нет ничего жарче огня дракона.

Вот из его пасти вырвались первые искры. Гидеон отшатнулся и позвал магов – и это было доказательством, которое требовалось Люсьену, чтобы знать: витрина не выдержит его огня.

Внутри у него пульсировало так яростно, что он твердо поверил, что сможет сегодня извергнуть огонь. Но требовалось больше ярости, которая питала этот огонь.

Он подумал о словах Гидеона. О том, с каким пренебрежением он говорил о бабушке Люсьена.

Подумал о родителях, обо всех годах, в которые они старались, чтобы он чувствовал себя маленьким и беззащитным, обо всех поношениях, которые его бабушка сносила от них, и о том, как они позаботились о том, чтобы бабушка в ее последние минуты в больнице Бухты была одна.

Подумал обо всех негодяях, одним из которых был его мнимый друг Чжэ; они всю жизнь делали вид, что он важен для них, а на самом деле их интересовала только его фамилия.

Подумал о «Талантливых решениях», которые перехитрили его, сделав для нее страшное.

Подумал о Зоре, которая находилась в опасности и спасению которой Гидеон и его поганое нерушимое стекло пытались помешать.

Все эти воспоминания стали воспламенителем для его огня. Яростный рев Люсьена превратился в жар, и впервые он исторг из себя пламя. Тени отпрянули, когда жар окружил стекло и окрасил его в оранжевый цвет. Стекло покорежило, повело, углы клетки скруглились и превратились в каплющие дыры.

Тени воспользовались минутной слабостью. Они бросились к стеклу изнутри, растягивали жидкое стекло в длинные нити. Клетка растворилась, и темнота накинулась на Люсьена, перекрыла ему видимость, но потом отпрянула от драконьего огня.

Когда он снова обрел способность видеть, мама Лакуар оказалась перед ним, скорчившись внутри круга из горящего стекла.

Вид ее был ужасен.

Исхудавшая, с впалыми щеками и посеревшей кожей. Малейшее движение, как видно, давалось ей с трудом, когда она подняла голову и сказала:

– Что ты наделал?

– Освободил тебя, – сказал бы Люсьен, если бы у него был голос. Но вместо слов из его пасти вырвался рык.

– Не только. – Наставница склонила голову влево, потом медленно вправо. Это был максимум движений головой, на которые она была способна. – Ты освободил тени.

42

Чему я должна научиться?

Зора

Зора била ногами, пока ее голова не прорвалась через поверхность воды, и стала хватать ртом воздух. Низкий грудной крик звучал у нее в ушах. Нежели то были прародительницы?

Нет, триединые женщины стояли с закрытыми ртами на подиуме, устремив глаза на Кая. А тот, запрокинув голову, кричал. Руки его были вытянуты в стороны, как будто кто-то пригвоздил их к невидимому кресту. Маслянистая тьма сочилась из его глаз, из его рта, из его ноздрей и покрывала водоем липкой пленкой. Одновременно из его пальцев струились тени. Было ясно, что он не контролировал то, что сейчас происходило. Он издал булькающий звук, прежде чем бессильно обмякнуть.

Прародительницы разом повернули головы и уставились на Зору.

– Войди в воду, загляни в нее, – сказали они, и Зора окунулась не медля.

Тотчас вспыхнули первые картинки. Она увидела через глаза Люсьена маму Лакуар. Магиня подняла голову и выдохнула:

– Ты освободил тени.

Сердце Зоры забилось, когда она поняла… Она-то думала, что отняла у Гидеона контроль над тенями, отняв у него маму Лакуар и тем самым его якорь. И это она и сделала, но в большем объеме, чем хотела. Без магического якоря теневая магия была как дикий зверь, который пожирал своего носителя – Йи-Шен Кая – изнутри.