К. Шредер – Любовь, горькая и сладкая (страница 37)

Ты можешь как-нибудь ему помочь? – спросила Кари.

Она чувствовала, как Зора лихорадочно размышляет. Но увы: Моей магии недостаточно, чтобы провести ритуал через мотылька.

Кари стало страшно. Она-то думала, что возможность увидеть Харуо, узнать, что он жив, могла ее успокоить. А получилось наоборот.

Вдруг Харуо сильно вздрогнул и застонал от боли. Он бросился вперед и пригнулся как бы перед нападающим. При этом в камере не было никого. Только колыхалась тьма. В следующее мгновение его спину пересекла новая красная полоса.

Что это было?

Она почувствовала, как Зора отрицательно мотает головой: Я не знаю, тут никого, но… я чувствую магию. Злую магию.

Кари тоже ее почувствовала. Холодный, неумолимый гул стоял в воздухе – от магии, которая не была ни черной, ни белой, зато казалась мстительной.

Тень, – подумала она. В темноте камеры эту тень почти невозможно было различить, но Кари была уверена, что Харуо подвергался пыткам магией.

Кто-то ею управляет. Я разузнаю, где находится источник, – сказала Зора.

Мотылек полетел назад в вентиляционную трубу и потом в сад виллы, все время следуя этому злобному покалыванию, этой тьме, которая, казалось, становилась все плотнее с каждым взмахом крылышек. И вдруг Кари увидела одинокую фигуру, к которой скользнул мотылек. Неужели это Чичико?

И действительно, мачеха стояла на четвереньках в середине сада, среди цветочных клумб, на которых лилии и пионы создавали аккуратно выведенные спирали. Лунный свет озарял ее черные волосы. Руки женщины двигались ритмично. Что она здесь делала? Мотылек порхал над Чичико, и Кари заметила, как пальцы вонзаются в землю.

Ее ладони и руки по локоть были в грязи, как и щеки. Некоторые ногти сломались, но Чичико продолжала рыть. Она погружала пальцы в землю, доставала целые комья земли, совала их в рот и заглатывала не жуя. При этом она издавала хриплые звуки. Через мотылька Кари расслышала такой же темный гул магии, как и в камере Харуо, только еще сильнее, и вторую эмоцию: глубокую, неутолимую алчность, исходившую от Чичико, которую не могло насытить ничто, даже земля этого мира.

Внезапно Чичико вскинула голову и уставилась на мотылька. Ее рот открылся. Зубы были черные, на губах налипли крошки земли. Ее глаза сузились. В зрачках кружились тени, почти полностью поглотив красноту раскаленной лавы. Кари перестала дышать, потому что чернота в глазах Чичико была не цвета контактных линз Наэля и не успокоительная глубина карих глаз Харуо. Это была алчная, всепоглощающая темнота, которая превращала ее радужки в черные дыры.

Чичико со свистом втянула воздух и облизала губы блестящим от черной слюны языком. Больше, больше, я хочу больше. Она не произносила эти слова, но Кари все равно их слышала, чувствовала, как и слова Зоры у себя в уме. Только этот чужеродный шепот принадлежал не Чичико, хотя определенно исходил из нее. Он был куда темнее, чужероднее голоса предводительницы клана.

Чичико издала дикий смешок. Жадный гул магии прибывал. Вдруг тело Кари содрогнулось – все вокруг почернело. Ее дух вернулся назад, в библиотеку. То, что сейчас произошло, она ощутила остро через магическую связь с мотыльком. Короткая боль, потом пустота.

Мотылек упал замертво.

24

Пусть бы это длилось вечно

Люсьен

Лунный свет покрывал серебристой пленкой извилистую каменную тропинку в саду клана Опала. Люсьен и свинка гуляли по обширной территории, мимо пруда к фигурно подстриженным кустам, мимо клумб и причудливых пагод, и парень спрашивал себя, когда в последний раз ощущал такой покой.

Единственным местом, где Люсьен когда-либо чувствовал себя по-настоящему дома, был маленький дом его бабушки на острове Цитрин. Не его комната в студенческом общежитии, не модерновая квартира в Старз-Тауэр, которую родители купили для него и из которой он съехал уже через неделю, и уж никак не помпезная огромная квартира, в которой он вырос. После смерти бабушки Люсьен и не надеялся так быстро найти новое место, где ему было бы спокойно и уютно, как дома.

Однако резиденцию клана Опала он мог бы назвать домом уже через два дня.

За стеной ограды царил покой, позволяющий почти забыть, как велик хаос снаружи. День и ночь перетекали здесь друг в друга плавно, потому что многие жители клана следовали собственному ритму. Особенно оборотни – они часто спали днем, а выходили лишь с наступлением сумерек. Хотя было уже темно, Люсьен видел многочисленных садовников, подстригающих с миллиметровой точностью деревца бонсай или ощипывающих цветочные кусты.

И в его голове царила тишина. Прародительницы, прежде наполнявшие его мысли шепотом, после исцеления оставили его в покое. Сперва Люсьен испытывал от этого облегчение. Все-таки чувствуешь себя сумасшедшим, постоянно слыша голоса из невидимого источника. Но как-то ему стало их недоставать…

Тишину нарушило всхлипывание. Люсьен тотчас обернулся. К нему шла Зора с опухшими щеками и красными глазами. Он бросился к ней навстречу, и свинка побежала за ним с подпрыгивающим закрученным хвостиком.

Губы Зоры двигались и формировали какие-то беззвучные слова. Только когда Люсьен встал перед ней вплотную, он услышал, что она произнесла:

– Он живой.

– Кто живой?

– Наэль… он, он снова здесь…

– Твой брат?

Это было невозможно! Или? Но Люсьен не успел спросить, потому что она обвила его руками и прижала к его губам свои, оставляя на его коже мокрый след от поцелуя.

– Он жив, он жив, он жив, – лепетала она снова и снова, покрывая лицо Люсьена поцелуями.

Кажется, она плакала, а потом вдруг принялась смеяться. Тишину прорезал громкий заливистый смех, которого Люсьен уже давно от нее не слышал. Он даже растерялся, а потом растрогался и был ей очень благодарен за то, что она делила с ним сокровенную минуту чистой радости и облегчения. Вот бы поймать и сохранить в сердце и памяти навеки счастливый смех Зоры! В темные времена, когда ему станет тоскливо, он окунался бы в этот смех и забывал, как жесток и несправедлив мир, в котором они живут. Зора взяла его лицо в ладони, смотрела на него розовыми от радости, полными слез глазами и шептала:

– Может, все еще наладится?!

– Вот уж не думала, что ты в этом сомневаешься, – ворвался в их разговор спокойный голос Кейвен.

Люсьен непроизвольно замер. Этот особенный – и такой доверительный – момент принадлежал только ему и Зоре. Чего бы ни хотела от них предводительница клана, она выбрала неподходящее время, чтобы вмешаться. Но Зору ее присутствие нисколько не смущало. Не обращая на Кейвен внимания, она снова привлекла к себе Люсьена и поцеловала. На сей раз уже страстно. Ее язык мягко раздвинул его губы, а ее ладони скользнули по его спине вниз и очутились на ягодицах.

Когда же она наконец отлепилась от него и отступила на шаг, у Люсьена невольно вырвалось рычание. Кейвен подняла бровь. То ли от этого недовольного рыка, то ли из-за того, что Зора, подбоченясь, с вызовом смотрела на нее.

– Надеюсь, сюда тебя привело что-то действительно важное, – буркнула Зора, и Люсьен готов был обнимать и целовать дикую азулинку, которая ничего не боится и никому не позволит заткнуть себе рот, даже предводительнице клана Опала.

– Не сомневайся. Сейчас убедишься, – с улыбкой ответила Кейвен. – Только что приехал мой брат-близнец. Он хотел бы познакомиться с вами – у него для вас интересное предложение.

– Предложение? – удивилась Зора.

Улыбка Кейвен стала шире.

– Пожалуй, скорее просьба. Ему нужна ваша помощь, – объяснила она. – И я думаю, помощь может быть взаимовыгодной.

25

Свобода – это лишь иллюзия

Кари

Утром Чичико с деловым видом сообщила Кари, что днем у нее назначена аудиенция с Йи-Шен Каем, на которой он наверняка подтвердит ее будущее назначение. Она действительно готова занять законное место во Внешнем Круге правительства. Светский прием с участием главы государства организуют Травелины, одна из лучших, успешных банкирских семей острова, и приглашают на это «маленькое празднество» также Кари, Чичико и Изобелью. Значит, Кари снова увидит и Наэля… по крайней мере, на это она надеялась.

На Кари было ярко расшитое платье с голой спиной, обнажающее татуировку, чтобы никто не забыл, кто она. Красивая райская птичка.

Не более того.

Ожидая в комнате, когда за ней придут, она проверила способность к превращению. Она сидела у открытого окна, в которое вливался солнечный свет и доносился шорох цветов юлани, и смотрела на вытянутые руки. Они покрылись гусиной кожей, вскоре сквозь поры прорезались первые ворсинки перышек. Когда ее преображение происходило под действием теневой магии, это ощущалось так, будто ее кожу резали ножом. Теперь же, когда она контролировала превращение, рост перьев проходил пусть и неприятно, но хотя бы не так болезненно. Правда, пара перышек на руках или на животе – это все, что она сумела произвести. Будь у нее больше времени и тренировки, она смогла бы это изменить, но пока недоставало сил.

Дверь ее комнаты открылась, и вошла Чичико в сопровождении Харуо. Кари тотчас вскочила. Она оглядела Харуо, который опять был одет в униформу воинов-скарабеев. Волосы влажно блестели, как будто он только что помылся, щеки были выбриты. Вообще он выглядел чистым, хотя и изнуренным. Но о пытках над ним можно было лишь догадываться. В его глазах читалась тревога за Кари, как будто он хотел убедиться, что она была невредима.