K.L. Nord – Требуется святая. Опыт не обязателен (страница 2)

Елена зажмурилась. После полумрака подвала свет показался ослепительным.

Они оказались в широкой галерее. Высокие окна, цветные витражи, отбрасывающие пестрые пятна на пол. Стены, увешанные гобеленами. Все это выглядело дорого, помпезно и совершенно нефункционально.

Но главное было за окном.

Елена, извернувшись в хватке своих конвоиров, успела бросить взгляд на улицу.

Там не было ни парковки, ни серых московских многоэтажек, ни слякоти декабря. Там, под неестественно голубым небом, раскинулся город. Белые шпили, черепичные крыши, утопающие в зелени сады. Все это выглядело слишком ярко, слишком контрастно. Как в дешевой фэнтези-игре с выкрученными настройками насыщенности.

— Где мы? — выдохнула она, прекращая вырываться. Сил больше не было.

Один из жрецов, молодой парень с прыщавым лицом, который держал её левую руку, посмотрел на неё с жалостью пополам с брезгливостью.

— Вы в столице, святая, — буркнул он. — В Сольтерре.

Елена закрыла глаза. Сольтерра. Звучит как название дешевого курорта.

«Ладно, — подумала она, чувствуя, как сознание начинает плыть от переутомления. — Ладно. Сначала выжить. Потом разобраться с идиотами. А потом найти того, кто за это отвечает, и уволить к чертовой матери».

Глава 2. Предательство

Дверь захлопнулась с тяжелым, влажным звуком, будто крышка гроба. Следом скрежетнул замок — грубо, безапелляционно, отрезая путь назад.

Елена осталась стоять посреди комнаты, тяжело дыша. Грудную клетку сдавливало, словно невидимый корсет затянули до хруста ребер. Ярость, что гнала её по лестнице, никуда не делась, но теперь, в замкнутом пространстве, ей некуда было выплеснуться. Она чувствовала себя зверем, которого загнали в ловушку, и от этого чувства хотелось выть.

— Эй! — крикнула она, бросаясь к двери. — А ну открыли! Вы не имеете права! Я требую адвоката! Я требую звонок!

Она ударила кулаком по темному, мореному дереву. И тут же зашипела, прижимая ушибленную руку к груди.

Костяшки пальцев вспыхнули острой, злой болью. Это были не её руки. Её прежние кулаки, закаленные занятиями кикбоксингом — подарком самой себе на тридцатилетие, чтобы сбрасывать стресс после совещаний, — выдержали бы удар о дубовую доску. Эти же — хрупкие, с тонкой, почти пергаментной кожей — казались сделанными из дешевого фарфора.

— Черт... — выдохнула она, сползая спиной по шершавой поверхности двери вниз. — Черт, черт, черт.

Она сидела на холодном каменном полу, чувствуя, как этот камень жадно вытягивает остатки тепла из её нового, чужого тела. Холод здесь был хозяином. Он не просто присутствовал, он жил в этих стенах веками, пропитывал воздух, забирался под тонкую ткань дурацкого платья, кусал за лодыжки. Это был не тот бодрящий морозец, что встречал её по утрам на пробежке в парке. Это был могильный, сырой холод склепа, где солнце — редкий и нежеланный гость.

Елена заставила себя сделать глубокий вдох. Потом еще один. Паника подкатывала к горлу липким комом, но она сглотнула её. Истерика сейчас не поможет. Истерика — удел тех, у кого есть плечо, в которое можно поплакать, или хотя бы телефон, чтобы вызвать такси. У неё не было ничего.

Она поднялась, опираясь о дверную ручку — массивное, кованое кольцо, обжигающее ладонь ледяным металлом. Нужно осмотреться. Нужно понять, куда именно её зашвырнули, как мешок с просроченной крупой.

Комната была просторной, но давящей. Если это и была «золотая клетка» для той самой Святой, о которой бормотал старик, то золото давно потускнело и покрылось патиной времени.

Стены были затянуты тканевыми обоями — когда-то, наверное, бордовыми, богатыми, но теперь выцветшими до цвета свернувшейся крови. Гобелены, висевшие в простенках, изображали сцены, от которых по спине бежали мурашки: девы с воздетыми к небу руками, вокруг которых сияли нимбы, а у ног корчились какие-то твари. Лица дев были скорбными и пустыми, лица тварей — пугающе детальными, будто художник рисовал их с натуры.

В центре комнаты стояла кровать. Огромная, под тяжелым бархатным балдахином. Ткань выглядела пыльной, плотной, способной задушить, если рухнет вниз. Балдахин здесь был не для красоты — он явно защищал спящего от сквозняков, насекомых, а может, и от взглядов тех, кто мог войти без стука.

Камин — черная, закопченная пасть в стене — был пуст. Ни уголька, ни полена, ни намека на тепло. Оттуда тянуло сквозняком, пахнущим сажей и дождем.

Елена прошла вглубь комнаты, шатаясь от слабости. Тело было не просто чужим, оно было неудобным. Центр тяжести смещен, ноги слишком длинные и слабые, руки болтаются, как плети. Она чувствовала себя пилотом скоростной машины, которого пересадили на детский трехколесный велосипед с погнутым рулем. Каждый шаг давался с усилием, будто воздух здесь был плотнее.

В углу, на резном столике, стоял фаянсовый таз и кувшин с отбитым носиком. Елена подошла, надеясь умыться, смыть с себя этот липкий страх и наваждение. Вода в кувшине оказалась ледяной, застоявшейся. Она плеснула её в лицо, и кожа отозвалась покалыванием, но ясности это не прибавило.

Рядом с тазом стояли свечи. Толстые, витые, желтоватого воска. Они горели ровным, немигающим пламенем, но воска не убавлялось, и наплывов не было. Магия. Елена протянула руку, осторожно поднесла палец к огоньку. Тепло было настоящим. Хоть что-то в этом бреду было настоящим.

Она обернулась к кровати и только сейчас заметила то, что лежало поверх покрывала.

Одежда.

Это было не просто платье. Это был наряд для куклы. Белоснежное, с какими-то сложными вышивками серебром, с высоким воротом, который, казалось, призван был скрыть каждый сантиметр кожи, задушить любую попытку вдохнуть полной грудью. Рядом лежали плотные чулки, тонкая сорочка и... Елена брезгливо подцепила пальцем странную конструкцию из китового уса и ткани. Корсет.

— Вы издеваетесь, — прошептала она в тишину комнаты. — Вы серьезно думаете, что я это надену?

Вещи выглядели так, словно их приготовили для покойницы. Или для жертвы. От них исходил едва уловимый запах лаванды и нафталина — запах старых сундуков и забытых жизней. Это были вещи Той, Кто Должна Была Быть Здесь. Настоящей Святой.

Елена отдернула руку, словно ткань обожгла её. Ей стало мерзко. Будто её пытаются засунуть в чужую кожу, в чужую судьбу, как в тесный футляр.

Ей нужно было увидеть улицу. Убедиться, что там, за стеклом, все еще существует нормальный мир. Может, там ездят машины? Может, там вывеска Пятерочки мигает неоном? Может, это все — просто очень дорогие декорации в каком-нибудь заброшенном замке в Праге, куда её привезли ради дурацкой шутки?

Она бросилась к окну. Оно было высоким, узким, с частым переплетом свинцовых рам. Стекло было толстым, мутноватым, с пузырьками воздуха внутри, искажающим перспективу, но сквозь него все же можно было разглядеть двор.

Надежда умерла мгновенно, с тихим всхлипом.

Внизу, в прямоугольнике двора, вымощенном неровным булыжником, кипела жизнь. Чужая, непонятная, дикая жизнь.

Какие-то люди в грубых, серых и коричневых балахонах тащили плетеные корзины. Кто-то рубил дрова — звук топора долетал с опозданием, глухим «тук-тук». Проехала телега, запряженная не лошадью, а каким-то мохнатым зверем, похожим на быка, но с неестественно длинной шеей. Женщина в чепце выплеснула помои прямо на камни, и стайка кур — или что-то очень на них похожее, но с радужными перьями — с кудахтаньем бросилась клевать грязь.

Грязь, суета, сизый дым из труб. Никаких проводов. Никакого асфальта. Никакого пластика.

Это было настоящее, кондовое, вонючее Средневековье. С примесью магии, которая не делала его чище, только страшнее.

Елена прижалась лбом к холодному стеклу. От него несло зимой.

— Я попала, — сказала она своему мутному отражению в темном стекле. — Я конкретно, капитально попала.

Она отвернулась от окна и начала мерить шагами комнату. Туда-сюда. Пять шагов от окна до кровати. Четыре от кровати до комода. В голове было пусто и звонко, как в колоколе после удара. Она пыталась зацепиться хоть за что-то.

Ее взгляд упал на комод. Там, в овальной раме на подставке, стояло зеркало. Поверхность его была идеально гладкой, серебристой, намного чище, чем оконное стекло. Дорогое зеркало.

Елена замерла. Она избегала этого момента. Она чувствовала чужое тело, видела свои руки, но лицо... Лицо — это личность. Пока она не видела лица, она могла притворяться, что это просто дурной сон.

Она подошла к зеркалу медленно, как подходят к краю обрыва.

Вдох. Выдох. Взгляд.

Из зазеркалья на неё смотрела незнакомка.

Елена Викторовна привыкла видеть в зеркале уверенную женщину с жесткой складкой между бровей, с умными карими глазами, вокруг которых залегли тени от недосыпа и бесконечной работы за монитором. Женщину, которая знала себе цену.

Здесь же была кукла.

Золотистые волосы, густые, волнистые, рассыпались по плечам, как золотой водопад. Кожа — фарфорово-бледная, без единого изъяна, без пор, словно нарисованная. Глаза...

Елена схватилась за край комода, чтобы не упасть.

Глаза были огромными, ярко-голубыми, с пушистыми ресницами. Губы — пухлые, розовые, чуть приоткрытые в немом изумлении.

Это было лицо ангела. Лицо ребенка, которого хочется защитить. Лицо существа, которое создано, чтобы стоять в нише храма и благословлять прихожан, а не решать проблемы логистики.