K.L. Nord – Смерть прячут в лесу (страница 3)

— Ты жива? — выдохнул князь, опуская меч. — Мы думали, он свернул тебе шею... Что это за тварь, Ягиня? Бес?

Ягиня повернулась к ним. Ее лицо было непроницаемым, но внутри бушевала буря. Она знала одно: если оставить этого... кем бы он ни был... здесь, люди рано или поздно спровоцируют его. И когда эта пустота решит заполниться кровью, от Светлояра останутся только угли. Но еще она знала, что не может позволить им его сжечь. Что-то в его пустом взгляде зацепило ее заживое.

— Это не бес, Радомир, — ее голос был ровным, лишенным эмоций. — У него в башке пустота. Ни памяти, ни ума. Обычный калека, которому кто-то отшиб память и разум до животного состояния. Животное, зажатое в угол, всегда бросается.

— Животное? — недоверчиво фыркнул Добрыня. — Он переломал руки троим моим...

— Я забираю его, — перебила его Ягиня. Она сказала это тоном, не терпящим возражений.

Радомир опешил.

— Забираешь? Зачем тебе в лесу этот умалишенный? Он опасен!

— Затем, князь, что у меня прохудилась крыша, а колоть дрова некому, — Ягиня холодно усмехнулась, скрестив руки на груди. — Ты сам сказал, что твой долг не измерить золотом и просил назвать цену за жизнь твоего наследника. Моя цена — этот дикарь. Я заберу его в болота. Лесные травы и тяжелая работа вправят ему мозги, если они там еще остались. А если он попытается буянить... поверь, Добрыня, в моем лесу есть твари пострашнее, чем он, чтобы укоротить ему руки.

Князь и воевода переглянулись. Отдавать опасного пленника лесной ведьме было безумием, но спорить с Ягиней после того, как она вытащила Всеслава с того света, Радомир не посмел.

— Твоя воля, — сдался князь, пряча меч в ножны. — Но если он сбежит и кого-то убьет — кровь будет на твоих руках. Добрыня, прикажи снять его с цепи и связать руки.

— Не нужно, — бросила Ягиня. Она снова повернулась к пленнику, который всё так же лежал на полу, глядя на нее.

Она подошла к нему, достала из кармана тяжелый ключ, который выудила у стражника на входе, и наклонилась, отпирая замки на его руках и ногах. Железо с лязгом упало на камень.

Пленник медленно, как сломанная кукла, сел, потирая запястья, стертые до кости. Он не смотрел на открытую дверь, не смотрел на стражу. Он смотрел только на Ягиню.

Она протянула ему руку, испещренную белыми пятнами.

— Вставай, безымянный, — тихо сказала она. — Ты идешь со мной.

Он смотрел на ее руку долгую секунду. А затем его грязные, холодные пальцы обхватили ее запястье. Его хватка была слабой, неуверенной, но в тот момент, когда их кожа соприкоснулась, Ягиня почувствовала, как между ними натянулась невидимая, тонкая струна.

Она не знала, кого именно забирает из этой грязи, но почему-то была уверена, что ее спокойная лесная жизнь только что закончилась навсегда. И, глядя в эту пустоту его глаз, она поймала себя на сумасшедшей мысли, что впервые в жизни ей хочется узнать, что скрывается на дне чужой бездны.

Глава 2. Волчья сыть

Телега подпрыгнула на очередной глубокой колее, и Ягиня глухо застонала сквозь стиснутые зубы, когда острая боль стрельнула от перевязанного запястья к самому плечу. Деревянные колеса, не знавшие смазки, скрипели так протяжно и жалобно, словно это они, а не старый мерин по кличке Серко, тащили на себе всю тяжесть этого бесконечного, проклятого дня.

Они покинули Светлояр за час до заката. Город выплюнул их из своих ворот, как нечто чужеродное, от чего стражникам хотелось поскорее избавиться. Ягиня чувствовала на своей спине их колючие, суеверные взгляды. Они крестились ей вслед, пряча глаза, когда она поворачивала голову. Для них Ягиня была лесной ведьмой, полукровкой с уродливыми белыми пятнами на коже, чье присутствие терпели лишь потому, что ее магия оказалась сильнее молитв их столичных жрецов.

Ягиня криво усмехнулась, сплевывая горькую слюну на обочину тракта. Люди всегда были одинаковы. Они готовы целовать тебе ноги, когда смерть стоит у изголовья их детей, и готовы швырнуть в спину камень, как только дыхание больного выровняется. Она знала это с тех самых пор, как впервые осознала, почему ее кожа теряет цвет, почему лешие не трогают ее в чащобе и почему матери в деревнях прячут младенцев, когда она проходит мимо.

Она перевела взгляд на свои руки, сжимающие потертые кожаные вожжи. Левое запястье, туго замотанное чистой, но уже пропитавшейся бурым льняной тряпицей, пульсировало в такт ударам сердца. Ритуал крови забрал у нее слишком много. Одно дело — залечить рану русалке, втерев тысячелистник в порванную мышцу, и совсем другое — вытаскивать с того света человеческого детеныша, чьи вены уже начали гнить от черной порчи. Магия Велеса, дикая и первородная, требовала равноценного обмена. Она отдала часть своей жизненной силы, чтобы запустить остановившийся маятник Всеслава, и теперь ее собственное тело расплачивалось за это дрожью в коленях, тошнотой и холодной испариной, покрывшей лоб. Ей было холодно, несмотря на плотный шерстяной плащ. Внутренний холод, выстужающий кости, — верный признак магического истощения.

Ягиня натянула вожжи, заставляя Серко замедлить и без того неспешный шаг, и обернулась.

Он шел в трех шагах позади телеги.

Толстая пеньковая веревка, привязанная к задней оси, натягивалась и провисала в ритме его шагов. Добрыня, воевода Светлояра, не рискнул отпустить его без пут, даже несмотря на уверения Ягини. Руки пленника были стянуты за спиной сыромятным ремнем, жестким и беспощадным.

Ягиня всмотрелась в него, прищурив серые глаза от бьющего в лицо низкого, закатного солнца.

Безымянный настолько был тощ, бледен и угловат, что в голове всплывали только образы кости старого оленя, которая валялась на обочине, обглоданная дикими собаками. Он шел босиком по раскисшей, холодной осенней грязи тракта, но ни разу не оступился. Его походка была неправильной. Человек со связанными за спиной руками инстинктивно компенсирует потерю баланса: наклоняется вперед, широко расставляет ноги, дергает плечами, пытаясь удержать равновесие на ухабах. А этот не делал ничего.

Он шел с абсолютно прямой спиной, его движения были текучими, пугающе плавными, без лишней траты энергии. Словно гравитация и неровности почвы не имели для него никакого значения. Его босые ноги ступали в ледяную грязь беззвучно, не чавкая, не оставляя глубоких следов. Грязь, налипшая на его изодранные порты, казалась чем-то инородным на его бледной, как свежевыпавший снег, коже. Темные, спутавшиеся пряди волос скрывали лицо, опущенное вниз.

Он не пытался вырваться. Не пытался ослабить ремни на запястьях. Не жаловался на холодный ветер, пронизывающий до костей. Он просто шел за телегой, как привязанный к ней механизм, лишенный собственной воли.

Но Ягиня знала, что эта покорность — иллюзия. Она помнила, с какой сверхъестественной скоростью он рванулся к ней в подземелье, помнила ледяной холод его кожи и эту звенящую, абсолютную пустоту в его черных глазах. Пустоту, на дне которой спала Тьма.

«Зачем я его взяла?» — этот вопрос пульсировал в ее висках в такт боли в запястье.

Жалость? Ягиня не умела жалеть. Лес быстро выжигает это чувство, заменяя его холодным расчетом и пониманием пищевой цепи. Любопытство? Да, возможно. Ее тянуло к нему, как тянет исследователя к смертельно опасному яду, природу которого он хочет понять. Но было и нечто иное. Там, в камере, когда его ледяные пальцы коснулись ее щеки, она почувствовала отклик. Ее собственная магия, обычно замкнутая на самой себе, вдруг потянулась к нему, как вода тянется к высохшему руслу. Он был пустым сосудом, а природа, как известно, не терпит пустоты.

— Эй, — хрипло окликнула она его, нарушая скрип колес.

Безымянный не поднял головы. Он даже не сбавил шаг. Лишь его правое плечо едва заметно дернулось, показывая, что звук достиг его слуха.

— Ты знаешь, куда мы идем? — спросила она, скорее чтобы проверить его реакции, чем надеясь на ответ.

Ответом ей было лишь мерное хлюпанье грязи.

Ягиня отвернулась. Разговаривать с ним сейчас было так же бессмысленно, как разговаривать с камнем. Ему нужно время. Ему нужна тишина леса. Если в этой пустой голове еще остались какие-то осколки памяти или личности, дремучая магия вытянет их на поверхность. Если нет, что ж, он и правда будет колоть дрова. Физической силы в нем было достаточно, чтобы заменить десяток батраков.

Они свернули с разъезженного тракта на узкую, едва приметную лесную дорогу.

Здесь начиналась ее территория. Дремучий Лес не просто стоял стеной деревьев — он дышал, он наблюдал. Как только колеса телеги съехали с утоптанной человеческой земли на мягкий, пружинящий ковер из прелой хвои и мха, звуки мира изменились. Стих гул ветра в открытом поле, пропал далекий собачий лай из приграничных деревень. Лес сомкнулся над ними плотным, тяжелым куполом из переплетенных ветвей вековых елей и дубов, отсекая последние лучи умирающего солнца.

Наступил тот странный, серый час между днем и ночью, когда тени становятся длинными и хищными, а очертания предметов теряют свою определенность. В воздухе пахло сыростью, грибницей и горькой корой.

Серко фыркнул, прядая ушами, и ускорил шаг. Старый конь знал эту дорогу уже давно — Ягиня часто брала его в Светлояре, а после у своего дома отправляла животное назад к конюшне князя. Серко за все время их знакомства уже стал чуть ли не полноправным жителем леса. И поэтому он знал, что в этот час лучше не задерживаться на открытых участках.