К.Блэквуд – Не проси (страница 11)

— И чем вы занимаетесь?

— Осуществляем надзор. Своего рода. За тем, чтобы объект оставался объектом. Виктор, чем меньше Вы знаете - тем лучше, поверьте. Не мучайте меня вопросами, на которые я Вам всё равно не отвечу.

Виктор услышал в голосе инженера не раздражение или злость, скорее желание как можно быстрее убраться отсюда.

Инженер открыл дверь служебного входа и прошёл внутрь. Виктор пошёл за ним.

Станция внутри пахла старой изоляцией, мокрым бетоном и чем-то сладковатым — как цветы, забытые в вазе, и начавшие гнить. На стенах висели выцветшие плакаты по технике безопасности: «Не стой под грузом», «Соблюдай режим», «Проверь заземление». Лица рабочих на плакатах были стёрты до белых овалов.

— Работа простая, — с тяжёлым вздохом начал рассказывать Сергей Петрович. — Три обхода за смену. Журнал на стойке в атриуме. Отмечаете время, состояние пломб, посторонние звуки. В машинный зал не входить.

— Почему? Там что-то опасное?

— Да. Ведь не просто так я запрещаю Вам туда ходить.

— А что именно там в этом зале? Насколько я помню, раньше там были турбины.

— Раньше там могло быть что угодно, Виктор. А сейчас там - надежда, но не такая, которую вы ждёте.

Виктор остановился. Инженер тоже остановился, но не обернулся.

— Простите?

— Вы услышали.

Они дошли до массивной железной двери. На ней сохранилась старая табличка:

МАШИННЫЙ ЗАЛ. ВХОД ВОСПРЕЩЁН.

Поверх была приклёпана новая пластина:

М-04 / ИСП-04

НЕ ВСКРЫВАТЬ БЕЗ ИНЖЕНЕРА

НЕ ПРОСИТЬ. НЕ ТОРГОВАТЬСЯ. НЕ ОБМЕНИВАТЬ.

На двери висели пломбы — сургучные, тёмно-бурые, почти чёрные. На каждой — оттиск: треугольник, внутри которого была закрытая дверь. Виктор смотрел на знак дольше, чем следовало.

— Правила, — продолжал Сергей Петрович. — Первое: как я уже говорил - не входить в машинный зал. Даже если дверь открыта. Второе: не отвечать на радио. Даже если обращаются по имени. Третье: не принимать никаких предложений или просьб. Четвёртое: не формулировать вслух то, чего хотите больше всего.

Виктор уже начинал терять терпение. Ему казалось, что он оказался на съёмках какого-то фильма ужасов.

— Хорошо, а если я нарушу эти правила?

— Тогда объект оформит ваше нарушение как инициативу к действию. А дальше - уже зависит от Вас.

— Это всё звучит как бред,— сказал Виктор, слегка махнув рукой, и тяжело выдохнул.

Инженер наконец повернулся. Тёмные стёкла очков не отражали Виктора. Вообще ничего не отражали.

— Большинство катастроф звучат как бред, пока не становятся отчётом.

Он протянул Виктору связку ключей и тонкую папку.

— Диспетчерская на втором этаже. Койка, чайник, микроволновка. Связи почти нет. Иногда ловит на лестнице между этажами. Оплата каждые три дня.

Виктор взял папку.

— Мне нужно что-то подписать?

— Нет.

— Разве не так обычно принимают на работу?

— Вы всё ещё вольны уйти. Это предложение, а не приказ.

Виктор посмотрел на папку, потом на дверь машинного зала.

— И многие уходят?

Сергей Петрович чуть заметно улыбнулся. Вернее, губы едва дрогнули, но улыбка не затронула ни глаз, ни голоса.

— Те, кому есть куда. А вы собираетесь уйти, Виктор?

Виктор почувствовал раздражение. Оно было почти спасительным: злость делала мир более отчётливым.

— Слушайте, Сергей Петрович или кто Вы там на самом деле. Мне нужна работа, а не театральный спектакль.

— Именно поэтому вы здесь. Не так ли?

Инженер пошёл к выходу. У двери остановился.

— Когда услышите радио, запишите в журнал: «Всё тихо». Не «слышал помехи», не «голос», не «мама», не «дочь» или что угодно знакомое или родное. Только: «Всё тихо». Запись — это тоже действие. Не давайте объекту лишних зацепок.

— Какое радио? На кой чёрт там вообще есть радио?

Но инженер уже вышел. Дверь закрылась за ним с глухим металлическим ударом.

Виктор остался один. И только тогда понял - за всё время экскурсии на станции не было слышно ни одной крысы. Вообще ни одного звука, за который мог бы зацепиться человеческий слух.

Первой пришла тишина.

Не такая, к которой привыкаешь в пустом здании, где всё равно что-то живёт: вода в трубах, ветер в щелях, мыши за плинтусом, скрип стен и пола под ногами. Здесь тишина была как будто искусственная. Установлена как часть оборудования.

Она давила на перепонки, проникала в нос, оседала на языке кисловатой металлической пылью. Виктор слышал, как кровь шумит у него в ушах, хрустят коленные составы и своё собственное неровное дыхание.

Диспетчерская оказалась небольшим помещением, которое раньше было комнатой операторов на втором этаже. В ней было немного всего: cтол с коричневым облупившимся лаком по краям, железная, местами ржавая койка с серым армейским одеялом и электрический чайник, такой старый, что его следовало не включать, а отпевать. На стене — схема энергопотоков, где красные и синие линии сходились к машинному залу. Кто-то много лет назад обвёл это место карандашом и написал рядом:

НЕ СЕРДЦЕ.

Окно диспетчерской выходило в глубь станции. Раньше отсюда можно было увидеть верхушку машинного зала. Теперь потрескавшееся стекло было почти полностью заложено фанерой, и лишь между листами оставалась узкая щель, через которую неохотно пробивался слабый зелёный свет.

Виктор заглянул. Ничего.

Свет не освещал предметы. Он просто был — внизу, глубоко, за закрытыми дверями, как фосфоресцирующая плесень на дне колодца.

В восемь вечера он отметил начало своей первой смены.

Журнал лежал на стойке в атриуме. Толстый, в чёрной клеёнчатой обложке. На первой странице он обнаружил инструкцию, напечатанную на машинке:

«Наблюдатель не является участником процесса».

«Наблюдатель не вступает в переговоры».

«Наблюдатель фиксирует отсутствие событий».

«При наличии событий наблюдатель фиксирует отсутствие событий».

Ниже от руки было добавлено:

«Оно исполняет только то, за что может быть взыскано».

Виктор перевернул страницу.

Последние записи принадлежали, видимо, предыдущему сторожу. Александр Бережной. Почерк сначала был ровный: «21:00. Обход. Всё тихо», «00:00. Обход. Всё тихо», «03:00. Обход. Всё тихо». Потом строчки становились мельче и теснее, будто человек пытался спрятаться внутри собственного почерка: «Всё тихо. Всё тихо. Всё тихо. Оно исполняет. Оно исполняет. Оно исполняет».

Последняя запись занимала полностью две страницы и состояла только из одной фразы, повторённой сотни раз. В конце бумага была мятой и рваной.