К.Блэквуд – Не проси (страница 13)

Телефон поймал сеть. Сразу пришли три сообщения. От соседки: «Витя, всё нормально. Аня спит. Окно закрыто. Не волнуйся».

От банка: «Зачисление: 20 000 рублей».

И ещё одно. С неизвестного номера: «Всё тихо».

Виктор стоял перед воротами, смотрел на экран и понимал, что вернётся. Дело было не в том, что он поверил в сверхъестественное. Дело было в том, что деньги были настоящими, а Аня — ещё более настоящей.

Неделя после первой смены прошла не днями, а обрывками.

Больница. Дом. Сон на стуле. Аптека. Станция. Автобус. Банк. Опять больница. Всё перемешалось в одну скомканную ленту событий, где Виктор то держал Аню за горячую руку, то проверял пломбы на двери машинного зала, то стоял в аптеке с карточкой в пальцах и надеялся, что терминал примет оплату.

Деньги приходили каждые три дня, как и обещали. Двадцать тысяч. Двадцать пять. Снова двадцать. Без назначения платежа или организации-отправителя. Просто пополнение счёта — чистое, ровное, безымянное, как будто деньги возникали из воздуха, а банк предпочитал не задавать вопросов.

Виктор тоже не задавал. Он купил Ане нормальные фрукты, не те кислые яблоки и груши по скидке. Купил йогурты, свежий хлеб, сыр, ее любимую колбасу и целую коробку конфет, тёплые носки с лисичками и новые фломастеры, потому что старые высохли ещё месяц назад, а она всё равно пыталась ими рисовать. Оплатил долг за лекарства. Вернул соседке часть денег и впервые за долгое время увидел, как та смотрит на него не с жалостью, а с осторожной надеждой.

— Может, выкарабкаетесь, Витя, — сказала она с мягкой улыбкой на лице.

Он кивнул. Станция вела себя спокойно.

На самом деле это спокойствие пугало Виктора больше, чем если бы она стонала, звала и билась изнутри в свои пломбы. Виктор делал обходы, отмечал время, писал «всё тихо». Радио больше не включалось, красная лампочка не мигала. У двери машинного зала пахло только ржавчиной и старой пылью. За самой дверью Виктор больше не слышал никаких звуков, движение прекратилось. В зеркале комнаты отдыха отражался он один, хотя Виктор всё равно старался туда не смотреть.

Иногда ему казалось, что здание наблюдает за ним не глазами, а своими частями - дверными проёмами, вентиляционными решётками, чёрными щелями между листами фанеры.

На восьмую ночь Ане стало плохо. Сообщение пришло под утро, когда Виктор наконец поймал связь на лестнице между вторым и третьим этажом:

«Витя, я вызвала скорую. У Ани начались судороги, приезжай как сможешь».

Он приехал уже после уколов. Аня лежала на больничной койке, такая маленькая, что одеяло казалось огромным по сравнению с ней. Губы синеватые, под глазами залегли тени. Врач говорил что-то про ухудшение, про динамику, про то, что операция нужна не «желательно», а «ещё вчера». Виктор слушал и не слышал.

На тумбочке у кровати лежал рисунок. Аня нарисовала их двоих. Папа высокий, сильный, смешной, с большими руками, а она рядом, в красном платье с нарисованными лисичками. Над ними кривое солнце. Внизу крупными неровными буквами было написано:

«ПАПА МЕНЯ ПОЧИНИТ».

Вот тогда в нём что-то сломалось. Тихо, без лишнего шума. Просто последняя распорка, державшая Виктора в вертикальном положении, хрустнула и ушла внутрь. В ту ночь он приехал на станцию раньше смены.

Сергей Петрович ждал у ворот.

— Не надо, — сказал инженер.

Виктор остановился. Серый костюм был сухим, хотя шёл мокрый снег. На тёмных очках не было ни капли. Инженер стоял так, будто находился не на промёрзшем бетонном пятачке перед заброшенной ГРЭС, а в коридоре учреждения, где температура, свет и влажность утверждены приказом сверху.

— Что Вы здесь делаете? Вы знаете, зачем я пришёл? — спросил Виктор.

— Да. К сожалению, знаю.

— Тогда отойдите.

Инженер смотрел на него так, как врач смотрит на пациента, который уже подписал отказ от лечения.

— Объект не лечит, Виктор Павлович. Поймите и запомните это сейчас, пока ещё способны понимать. Он не спасает и не творит чудес. Он лишь исполняет условия запроса доступными ему средствами. Разница существенная.

— Моя дочь умирает.

— Люди умирают. Рано или поздно.

Виктор ударил. Во всяком случае, был уверен, что ударил - плечо ушло вперёд, кулак должен был войти в челюсть.

Но Сергей Петрович стоял на полшага дальше, словно всё это уже случалось и он заранее вышел из траектории. Он даже не моргнул.

— Виктор, не расходуйте себя и свои силы до договора. Вы себе ещё пригодитесь, — сказал он.

— Так вы всё знаете... Вы знаете, что там внизу и что будет дальше, и просто ставите сторожей.

— Мы удерживаем контур. Все предостережения Вам были даны заранее.

— Людьми?

— Всем, что работает.

Виктор ощутил такую ненависть, что на секунду даже забыл про страх.

— Вы чудовища. Если вы всё знаете, то это бесчеловечно.

— Нет, — сказал инженер. — Чудовище за той дверью. Мы — протокол.

Он отступил в сторону, освобождая проход для Виктора.

— Я не держу Вас. Идите, если решились, но не формулируйте желания вслух.

Виктор прошёл мимо, ничего не ответив.

Дверь машинного зала была открыта. Пломбы висели на месте. Замок тоже. И всё же дверь стояла распахнутой на ширину человеческого тела. Изнутри лился зелёный свет. Гул был низким, ритмичным, похожим на сердцебиение огромного спящего животного, которого не стоит будить. Виктор спустился.

Лестница оказалась длиннее, чем должна, как и коридоры. Он работал на этой станции, знал её хорошо. До машинного зала было двадцать семь ступеней. Он считал.

Двадцать семь. Сорок. Шестьдесят три. На восьмидесятой он сбился и больше не стал начинать заново.

Стены стали влажными. Бетон покрылся тёмными прожилками, похожими на вены. Воздух густел. Сладковатый запах лип к горлу. Где-то далеко щёлкали реле. Или зубы. Потом лестница закончилась и Виктор увидел Машинный зал. Это уже был совсем не тот зал, который помнил Виктор. То есть стены были те же - бетонные пролёты, остатки кран-балки под потолком, чёрные провалы окон. Но турбин не было. Вместо них посреди зала возвышался Механизм. Не машина. Слово «машина» было слишком мелким.

Он состоял из меди, латуни, стали, костяно-белого материала и чего-то розового, влажного, что не должно было находиться в техническом помещении. Шестерни вращались внутри шестерён, поршни ходили в такт дыханию, тонкие рычаги складывались и раскрывались, как лапки насекомых. По трубам под прозрачной плёнкой двигалась тёмная жидкость. В центре висел циферблат с одной стрелкой. Цифр не было. Вместо них — знаки: палец, глаз, ладонь, зуб, сердце, детская кровать, пустой круг.

На полу перед Механизмом стоял металлический столик, похожий одновременно на операционный стол и кассу. Над ним висела табличка:

«ПЛАТЁЖ ПРИНИМАЕТСЯ ТОЛЬКО ДОБРОВОЛЬНО».

— Добро пожаловать, Виктор Павлович, — сказал Механизм.

Голос шёл не из одной точки. Он возникал в трубах, в полу, в самом Викторе, в старых плакатах на стенах. Голос был вежливым, почти радушным. Механизм приветствовал нового посетителя.

— Я ждал, когда вы перестанете делать вид, что работаете сторожем.

Виктор хотел спросить, что оно такое. Но вопрос показался ему пустым и бессмысленным.

— Давай сразу к делу. Ты можешь помочь Ане?

Циферблат вспыхнул. Стрелка дрогнула и указала на знак детской кровати.

— Запрос сформулирован.

— Я ещё ничего не просил.

— Просьба не обязательно требует слова «прошу». Достаточно намерения, если оно уже оформлено.

— Так можешь или нет?

— Могу отодвинуть.

— Что значит — отодвинуть?

— Болезнь — это процесс. Процесс можно замедлить, перенаправить, зафиксировать в ожидании. Вы называете это чудом. Мы называем это отсрочкой.

Слово «мы» снова прозвучало так, что Виктору захотелось оглянуться.

— Что ты попросишь взамен? — спросил он.

Виктор чувствовал, что снова наступает в одни и те же грабли. Ловушка была совсем рядом, перед ним.

— Первый платёж будет малым. Демонстрационным. Левый мизинец. Функциональная потеря незначительна. Болевой порог допустимый. Символическая ценность достаточная. Взамен — семь дней без приступов. Полное купирование симптомов. Проверка качества исполнения.