Jak Marriten – Рай на репите (страница 2)

И тут он услышал это — звук, который не должен был существовать в его мире. Тихий, на самой грани слышимости, гул. Не электрический, не механический — органический, как дыхание огромного животного, спящего где-то глубоко под землёй. Гул шёл отовсюду и ниоткуда одновременно: из стен, из пола, из воздуха.

Илья открыл глаза, и звук исчез. Закрыл — снова появился. Он проделал это несколько раз, как ребёнок, играющий с выключателем, и результат был тот же: с закрытыми глазами он слышал дыхание, с открытыми — нет. Он встал и вышел в сад.

В саду было прохладно, и роса на траве ещё не высохла — капли блестели под солнцем, как осколки стекла. Илья прошёлся босиком по газону, ощущая холодную влагу ступнями, и это принесло ему почти физическое облегчение: ощущение было настоящим, знакомым, правильным.

Он постоял так, глядя на лес за забором, и вдруг заметил, что лес изменился. Нет, деревья стояли те же — берёзы, ели, дубы, — но расстояние между ними было другим. Они стояли ровнее, чем он помнил, с геометрической точностью, как на плане, нарисованном архитектором, у которого не хватило воображения на естественный беспорядок.

Илья смотрел на эту ровность, и внутри у него зашевелилось то самое чувство, которое он испытывал, работая над виртуальными мирами: когда заказчик присылает кривой референс, и ты видишь ошибки в текстурах, несоответствие масштабов, неправильные тени. Лес перед ним выглядел как плохо отрендеренный задник в компьютерной игре — вроде реалистично, а присмотришься, и видно повторяющиеся паттерны, одинаковые сучья на одной высоте, одинаковый угол наклона ветвей.

Он отвернулся. Не смотреть. Не анализировать. В конце концов, он не на работе, а у себя в саду, в загородном доме, куда они переехали три года назад ради тишины и чистого воздуха.

Он сделал глубокий вдох, и воздух был чистым — слишком чистым, без запаха земли, без запаха хвои, без запаха прелых листьев, которые должны были остаться под деревьями с прошлой осени. Просто стерильная смесь кислорода и азота, как из баллона. Илья сглотнул и пошёл обратно в дом.

День катился странно, неравномерно, рывками. Он замечал это по теням на полу: они двигались не с той скоростью, что обычно, иногда замирали на минуту, потом перепрыгивали на несколько сантиметров, будто солнце дёргалось по небу, как сломанный секундомер. Лена вела себя обычно — на первый взгляд. Но чем больше он за ней наблюдал, тем больше странностей замечал.

Она двигалась по дому как по маршруту, проложенному заранее, без тех мелких отклонений, которые свойственны живому человеку: задержаться у окна, поправить скатерть, взять с полки книгу и положить обратно. Она шла из кухни в гостиную, из гостиной в кабинет, из кабинета обратно в кухню, и каждый раз маршрут был одинаков до миллиметра, до угла поворота плеча. Илья понаблюдал за ней из-за угла, чувствуя себя идиотом, следящим за собственной женой, но не мог остановиться. Это было сильнее него — потребность найти трещину, подтверждение того, что он не сходит с ума.

И он нашёл её. Около полудня, когда Лена накрывала на стол к обеду, она взяла солонку и поставила её на стол. Потом взяла её снова и поставила на то же место. Снова взяла. И снова поставила. Четыре раза одно и то же движение, механическое, зацикленное, как у аниматорной куклы, у которой заело программу. Илья подошёл и взял её за руку. Рука была тёплой, но на ощупь — как воск.

— Лена, с тобой всё в порядке?

Она моргнула, и на мгновение — одно мгновение — её лицо стёрлось. Нет, не физически. Оно осталось на месте, но черты как будто размазались, потеряли чёткость, а потом собрались обратно, и она улыбнулась и сказала:

— Всё хорошо. Просто задумалась. Извини.

— Ты ставила солонку четыре раза.

— Правда? — она посмотрела на солонку так, будто видела её впервые. — Странно. Наверное, устала. Я прилягу ненадолго.

Она вышла из комнаты, и Илья остался один. Солонка стояла на столе, и он смотрел на неё как на вещественное доказательство. Он не сумасшедший.

Он видел то, что видел. Но что это означало — он не знал, и от этого незнания тревога внутри него росла, как опухоль, давя на внутренние органы. Он сел за стол и стал ждать.

Алиса появилась около часа дня. Она вышла из своей комнаты и спустилась по лестнице, но шаги её были тихими, почти неслышными, как будто она не касалась ступней пола, а скользила над ним. Илья смотрел, как она входит в гостиную, и вдруг ясно осознал, что не может определить, какого цвета её глаза. Он знал, что должен знать — он видел эти глаза двенадцать лет, день за днём, — но прямо сейчас, глядя в лицо дочери, он не мог назвать цвет. Карие? Серые? Зелёные? Память не выдавала ответа.

Это было как пытаться вспомнить название фильма, который смотрел вчера: крутится на языке, но не даётся, и чем сильнее стараешься, тем дальше отступает. Он отвернулся, не в силах выдержать эту провальную пустоту там, где должно быть знание.

— Пап, поиграем в «Колонизаторов» вечером? — спросила Алиса. Голос был её и не её одновременно. Слова правильные, интонация живая, но за интонацией — тишина, та самая, что фоном стояла во всём доме.

— Да, конечно, — ответил он, и собственный голос показался ему чужим. — Вчетвером? Ты, я, мама и дядя Коля? — Он осёкся. Дядя Коля? Кто такой дядя Коля? Слово вылетело автоматически, как будто он знал кого-то с таким именем, но сколько он ни рылся в памяти, никакого дяди Коли там не было. Ни родственника, ни друга семьи, ни соседа. Ничего.

— Дяди Коли нет, — сказала Алиса, и в голосе её промелькнуло что-то странное — то ли раздражение, то ли испуг. — Ты забыл?

— Забыл что?

— Ничего, — она отвела взгляд и вышла на веранду, и Илья не пошёл за ней. Он стоял посреди гостиной, оглушённый собственным вопросом. Кто такой дядя Коля? Он не знал. Но его язык знал. Его речевой аппарат произнёс это имя как само собой разумеющееся, словно оно было частью какого-то другого дня, другого разговора, другой реальности. Илья почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и опустился на диван.

Остаток дня он провёл в каком-то тумане, балансируя между попытками успокоить себя рациональными объяснениями и растущей уверенностью в том, что рациональных объяснений нет. Лена проснулась через час и вела себя нормально — настолько нормально, что это тоже было подозрительно.

Она общалась, смеялась, готовила ужин, но Илья не мог избавиться от ощущения, что он смотрит спектакль, разыгрываемый для одного зрителя. В какой-то момент он поймал себя на том, что старается не поворачиваться к жене спиной, и от этого открытия ему стало по-настоящему страшно. Не так, как в кино, когда монстр выпрыгивает из темноты, а глубже, экзистенциальнее: страх перед тем, что самые близкие люди могут оказаться не людьми, а декорациями.

Вечер наступил слишком быстро. Солнце рухнуло за горизонт с такой скоростью, словно кто-то перемотал плёнку, и небо из голубого стало фиолетовым, а потом чёрным за считанные минуты, без долгого закатного перехода, без золотой полосы на западе. Илья стоял у окна и смотрел на эту стремительную тьму, и в стекле видел отражение комнаты — Лена накрывала на стол, Алиса раскладывала «Колонизаторов», и всё это отражалось как в зеркале, но отражение казалось более реальным, чем комната за его спиной.

Он повернулся, и обе картинки — отражение и реальность — на долю секунды не совпали. В отражении Лена стояла на метр левее, Алиса держала в руке не ту карту, а потом всё встало на свои места. Илья зажмурился. Он не будет кричать. Он не будет звать на помощь. Он справится.

Игра в «Колонизаторов» была пыткой. Не потому, что он проигрывал — он и не пытался играть, — а потому, что за всю партию никто не произнёс ни одного нового слова. Все реплики — про кубики, про ресурсы, про постройки — были теми же, что и... Когда? Он не мог вспомнить.

Он не мог вспомнить, когда в последний раз они играли в эту игру, но диалоги казались ему знакомыми, выученными, как сценарий, который репетировали много раз. В какой-то момент Лена сказала: «Илья, твой ход», — и он вдруг понял, что она произнесла эту фразу точно так же, с той же микроинтонацией, что и... И тут его прошиб холодный пот. Он вспомнил. Он уже слышал эту фразу. Сегодня. Утром.

Она сказала «Илья, твой ход» утром, хотя они не играли утром, они не могли играть утром, потому что игра лежала в шкафу, а в шкафу её не было, когда он открыл его, но она сказала это — он помнил. Или не помнил? Воспоминание было зыбким, как сон, ускользающим, но оставляющим после себя вкус гнили.

— Я больше не хочу играть, — сказал он и встал из-за стола.

Лена и Алиса посмотрели на него — одновременно, с одинаковым выражением лица, с одинаковым поворотом головы. Это было похоже на киноплёнку, где два разных актёра копируют одно и то же движение, и эффект выходил жуткий, противоестественный.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросили они в унисон. Илья отшатнулся.

— Не надо, — сказал он, и голос его сорвался. — Не надо так. Пожалуйста.

Лена встала и подошла к нему. Она коснулась его щеки ладонью, и ладонь была горячей, почти обжигающей, но жар этот был сухой, неестественный, как от радиатора. Она заглянула ему в глаза, и в её зрачках он снова увидел то движение — что-то маленькое, тёмное, копошащееся в глубине.