Jak Marriten – Рай на репите (страница 1)

Рай на репите

Предисловие

«В раю нечего делать тому, кто ещё помнит ад»

Эта книга писалась не для того, чтобы её поняли. Она писалась для того, чтобы её прожили.

Ты держишь в руках девять фрагментов одного дня — дня, который повторяется, пока не сотрётся в пыль всё, что ты считал собой. Это не история о будущем, хотя в ней есть технологии. Не история о любви, хотя любви в ней больше, чем кажется. Это история о петле — о той петле, в которую мы затягиваем себя сами, когда отказываемся отпускать то, что уже закончилось. Каждый из нас хотя бы раз просыпался в собственном «раю на репите» — в отношениях, которые давно умерли, в работе, которая превратилась в ритуал, в воспоминаниях, которые мы прокручиваем, вместо того чтобы жить дальше.

Разница лишь в том, что герой этой книги сумел заметить трещину и набрался смелости её расширить. Читатель — ты сам — волен сделать то же самое. Или не делать. Выбор, как всегда, остаётся за тем, кто смотрит в текст и видит там своё отражение.

Не благодари. Просто прочти.

Глава 1. День, который пахнет палёным.

Илья проснулся от того, что в комнате было слишком тихо. Не просто тихо — обычно по утрам за окном пел дрозд, начиная свою руладу ровно в пять сорок семь, и Илья, просыпаясь, уже по звуку знал, который час, как другие знают по будильнику, — а тишина была такой плотной, что звенела в ушах. Он полежал минуту, глядя в потолок, на котором плясали тени от веток за окном, но тени двигались не так, как нужно: ветер был западный, он это чувствовал по сквозняку из-под двери, а тени ползли навстречу ветру, будто деревья снаружи жили по каким-то своим законам физики. Он зажмурился, досчитал до десяти и открыл глаза снова. Тени стояли на месте. Обычные тени. Илья выдохнул и сел на кровати.

Лена ещё спала — точнее, лежала с закрытыми глазами, но дыхание её было слишком ровным, почти механическим, без тех лёгких всхрапов и пауз, которые Илья привык слышать за пятнадцать лет совместных ночей. Он положил ладонь ей на плечо, и плечо было тёплым, но тепло это показалось ему каким-то внешним, будто не изнутри шло, а было результатом нагрева, как у электроодеяла. Лена медленно открыла глаза, и в первую секунду — буквально долю секунды — её взгляд был направлен не на него, а сквозь него, в точку за его затылком, где ничего не было, кроме стены с бледными обоями в мелкий цветочек.

Потом глаза сфокусировались, и она улыбнулась. Улыбка была та же, что и всегда, но Илья готов был поклясться, что мышцы её лица включились с задержкой, словно сигнал от мозга шёл дольше, чем нужно.

— Доброе утро, — сказала Лена, и голос её прозвучал нормально. Вполне нормально. Никаких искажений, никаких потусторонних обертонов. Илья сказал себе, что у него просто разыгралось воображение, что недосып, что магнитные бури, что всё что угодно. Но он не верил в это. Он верил своим ощущениям, а ощущения кричали: что-то здесь не на своём месте.

Она встала и пошла на кухню, и шаги её были правильные, и халат она накинула так же, как всегда, и волосы убрала в небрежный пучок тем же движением, что и всегда. Но Илья заметил, что она не зевнула. Она всегда зевала по утрам, прикрывая рот ладонью, — привычка, которую он знал столько же, сколько знал её саму. А сегодня — не зевнула. Он подождал, пока она выйдет, и сел на край кровати, прислушиваясь к звукам из кухни.

Звуки были неправильные. Шкворчание масла на сковороде — знакомое, родное, — но ритм был другой. Обычно Лена выкладывала сырники на сковороду и ждала, когда масло перестанет трещать, потому что творог охлаждал поверхность.

Сегодня треск не прерывался ни на секунду, словно сырники лежали на сковороде целую вечность, впитывая жар, но не подгорая. Илья встал и, не одеваясь, прошёл на кухню. Лена стояла спиной к нему, у плиты, и не обернулась, хотя обычно слышала его шаги за три метра. Он кашлянул. Она повернулась.

И на секунду — он готов был поклясться — её лицо было не её. Нет, черты те же: нос, губы, скулы, разрез глаз. Но за этими чертами не было того, что Илья привык называть Леной. Не было присутствия. Как если бы смотришь в окно и видишь своё отражение, но за стеклом — пустота, и ты понимаешь, что с той стороны не просто никого нет, а никогда и не было. Потом лицо ожило, и она улыбнулась, и сказала:

— Сырники сегодня особенно удались. Чувствуешь запах?

Илья втянул воздух. Запах был — ваниль и что-то ещё, чего он не мог определить. Не лимонная цедра, которую Лена обычно добавляла по утрам. Что-то другое, более резкое, синтетическое. Он шагнул ближе и заглянул через её плечо на сковороду.

Сырники выглядели нормально. Румяная корочка, творожная масса, всё как полагается. Но запах не совпадал с картинкой. Это было похоже на плохо смонтированное видео, где аудиодорожка сдвинута на полсекунды, — вроде мелочь, а мозг фиксирует ошибку и бьёт тревогу.

— Пахнет странно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Ты что-то новое добавила?

— Ваниль, — ответила она и посмотрела ему прямо в глаза, и взгляд был ясный, спокойный, но в глубине зрачков, в самой черноте, Илье почудилось какое-то движение, словно там плавало что-то живое, микроскопическое, чужое. — И лимонную цедру. Как всегда.

Как всегда. Он кивнул и сел за стол. Через минуту она поставила перед ним тарелку — два сырника, присыпанных сахарной пудрой, и чашку кофе. Кофе был правильного цвета, с лёгкой пенкой, и температура — та самая, идеальная, когда напиток раскрывается полностью, но не обжигает.

Но на вкус он был пресный, как картон, размоченный в воде. Илья сделал глоток и едва не поморщился, но сдержался. Может, вкусовые рецепторы барахлят. Может, у него начинается простуда. Может, что угодно.

— Вкусно, — сказал он. Лена улыбнулась и села напротив с чашкой зелёного чая. Она сделала глоток, и Илья заметил, что чай в чашке не убывает. Она пила, глотала, и уровень жидкости оставался неизменным, будто чашка наполнялась сама собой в момент глотка. Он смотрел на это, и холодок пополз у него по спине, медленный, как струйка воды, пробирающаяся за воротник. Он ничего не сказал, просто отвёл взгляд в окно.

За окном было солнце, и липы качались под ветром, и всё выглядело идеально, но в этой идеальности таился изъян, который он не мог сформулировать словами.

Небо было слишком синим — не просто ярким, а насыщенным до кислотности, как будто кто-то наложил на картинку фильтр «плёнка 1960-х» и выкрутил насыщенность на максимум.

Тени от деревьев были слишком резкими, с гипертрофированными краями, словно их вырезали ножницами и наклеили на траву. И тишина — та самая тишина, которая разбудила его, — по-прежнему стояла за всеми звуками, как чёрная подкладка под цветной тканью.

Он доел сырники — вкуса он так и не почувствовал, — допил кофе и пошёл одеваться. В спальне он остановился перед зеркалом и долго смотрел на своё отражение. Лицо как лицо: морщины у глаз, седина на висках, трёхдневная щетина. Но ему показалось, что отражение реагирует с задержкой — он поднял руку, и человек в зеркале поднял руку на долю секунды позже. Он опустил руку и поднёс ладонь к стеклу. Отражение повторило движение синхронно. Илья выдохнул. Ему нужно было взять себя в руки. Всё это — игра воображения, разыгравшегося на фоне стресса. Стресса от чего? Он не мог вспомнить, от чего именно, но ведь всегда есть причины, не так ли? Работа, кредит, будущее дочери, новости — поводов для стресса в его жизни хватало, даже если прямо сейчас он не мог выделить конкретный.

Алиса. Он вдруг понял, что ещё не слышал её шагов, не слышал, как она спускается по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, как хлопает дверью в ванную, как ворчит на будильник. Была суббота — он вспомнил это с усилием, словно вытаскивал факт из густого сиропа, — и в субботу Алиса обычно спала дольше. Но не настолько, чтобы в доме стояла мёртвая тишина. Он подошёл к двери её комнаты и прислушался. Ни звука. Ни дыхания, ни шороха одеяла, ни скрипа кровати.

— Алиса? — позвал он, постучав. Тишина. Он постучал громче. — Алиса, ты встала?

— Да, пап, — ответил голос из-за двери. Голос был Алисин, но какой-то пустой, как запись на автоответчике. — Я сейчас спущусь.

Он постоял ещё несколько секунд, ожидая услышать звук шагов или хотя бы скрип половиц под её ногами, но за дверью было так же тихо, как и до этого. Словно после того, как голос отзвучал, комната снова превратилась в вакуум, в герметичную капсулу без движения. Илья почувствовал, как к горлу подступает что-то липкое и холодное, но усилием воли отогнал это ощущение. Не давать тревоге разрастись. Не позволять себе. Если он сейчас поддастся, то закрутится воронка, и он ухнет в неё с головой, а такого он себе позволить не мог — не при Лене, не при Алисе. Он спустился на веранду.

Веранда была залита утренним солнцем, но свет был каким-то негреющим, декоративным, будто от лампы в фотостудии.

Илья сел в плетёное кресло — то самое, которое его позвоночник считал идеальным, — но сегодня кресло показалось ему жёстким, неудобным, чужим. Он взял с подлокотника вчерашний журнал и пролистал несколько страниц, но текст не удерживался в памяти, буквы расползались, как муравьи, стоило отвести взгляд. Он отложил журнал и закрыл глаза.