Изабель Каньяс – Асьенда (страница 54)

Почему она этого не сделала?

Возможно, из-за гордости.

Я вспомнил, как Палома рассказала мне, что с домом что-то творится. Тогда она впервые заговорила со мной вне храма.

Донья Хуана что-то скрывает. Мама тоже. Что-то ужасное.

Сколько раз Палома говорила мне, что Ана Луиза презирала первую жену Родольфо? Если б Хуане понадобилось избавиться от присутствия в асьенде доньи Каталины, попросила бы она помощи у Аны Луизы?

И стала бы тетя ей помогать?

Если все так и произошло… Возможно, именно чувство вины останавливало тетю от того, чтобы прийти ко мне, когда дом стал тянуться к ней своими холодными, удушающими пальцами.

Возможно, она понимала: если я вернусь в Сан-Исидро, рано или поздно дары Тити, или мои собственные темные силы, раскроют правду.

– Да простит тебя Господь, тетя, – пробормотал я и принялся за работу.

Я пролистал книжицу. Невзирая на то, что я не брал ее в руки почти десять лет, кончики пальцев скользили по знакомым дорожкам на страницах, ведомые памятью, пока я искал самый мощный обряд изгнания, описанный там. Тот самый, по строкам которого Тити постукивала указательным пальцем, и говорила мне: Еще рано. Ты недостаточно силен для этого.

Во время поисков я видел глаза цвета пороха, принадлежащие сестре моего отца и взирающие на меня сквозь отметки. Я чувствовал ужас, который испытал, когда впервые увидел их темную искру. Я видел, как отвращение искажает лицо отца, слышал эхо его голоса, будто он стоял всего в футе от меня – здесь, в темноте дома Аны Луизы. Таких, как ты, обычно сжигают.

Сжигают, сжигают, сжигают. Возможно, именно это и ждало меня после смерти.

Но пока я жив, я буду бороться. Я буду бороться, чтобы спасти душу Сан-Исидро и женщину, заточенную в его озлобленных стенах, потому что так правильно. Это осознание стало ощущаться на моей плоти, как клеймо, пока я искал нужные глифы. Это чувство было настолько правильным, что напоминало грех.

Темная шкатулка в груди дрожала, когда я просматривал страницы. Я ощущал ее предвкушение так же ясно, как тростниковый сахар на кончике языка.

Отступи, приказал я ей. Я сам выбрал обратиться к этой своей части, но мне хотелось держать руку на вожжах. Я точно знал, какие ритуалы и заклинания следует использовать вместе с этими глифами, и собирался придерживаться их с особой аккуратностью. У меня не было права на ошибку. Не было времени на сомнения.

Я выглянул в окно над кроватью Аны Луизы. Наступила полная темнота. Пришло время.

Воздух зашипел от предвкушения, когда я закрыл дверь в дом, засунув книжицу под мышку. Над горами нависла буря, дразнящая вот-вот разразиться и бьющая валуны друг о друга.

Я попробовал воздух на вкус и понял, что сегодня долине не стоит ждать передышки; у ветра были другие намерения, и он уносил тучи прочь от нас – на юго-восток, к далекому морю.

Я бросил тихий клич темноте, и ночь обернула мои плечи плащом. Невидимый людскому глазу, я бесшумно проскользнул сквозь ворота во двор.

Сердце колотилось о ребра. Тьма жаждала выбраться наружу, зная, что рано или поздно я призову ее.

Я должен был одержать над ней верх.

Безопасность Беатрис зависела от моего успеха.

Я войду. Отыщу ее. Очищу дом и останусь с ней до рассвета, после чего мы докажем ее невиновность. Все просто. Мне всего лишь нужно действовать согласно плану.

У главного входа в дом стояли люди каудильо. Один спал, второй был на страже. И хотя их пост не освещали факелы, не спавший стражник стал вглядываться в ночь, почувствовав мое тихое приближение, осознавая, подобно зверю, что откуда-то приближается хищник.

Да, я здесь.

Я проскользнул на ступеньки, обогнул мужчину и оказался позади него. Мне хватило лишь мгновения, чтобы нашептать ему молитву, которую бабушка использовала для успокоения. Он прижался ко мне, а затем упал на пол. Я выхватил у него оружие, чтобы то не ударилось о камень, и отложил его в сторону, после чего на всякий случай проделал то же самое с его спящим напарником. Не стал бы я завидовать ноющей боли в голове, которая будет мучить их после пробуждения, когда солнце уже будет высоко в небе.

Мне нужно было войти.

Я дернул ручку двери. Разумеется, она была заперта, но я научился подчинять замки своей воле еще до того, как у меня выпал первый зуб.

Откройся, приказал я.

Дом взбрыкнул. Меня отбросило на несколько шагов назад, но я устоял. Я вернулся к двери и снова коснулся ручки, но тут же отступил с тихим вскриком – ручка была такой ледяной, что холод обжег ладонь.

Я приложил жгущую ладонь к двери и прислонился к кедру.

– Да, это я, – прошипел я сквозь стиснутые зубы. – Да, ты меня ненавидишь. Но мне все равно. Повинуйся. – На этот раз я приподнял крышку своей шкатулки настолько, чтобы луч тьмы мог сопровождать мой яростный шепот. Я взялся за дверную ручку, невзирая на сковывающий холод, и приготовился распахнуть дверь.

Но откуда-то из рощи деревьев за поселением донеслось уханье совы.

Я замер. Склонил голову набок, прислушиваясь. Она звала меня.

Один раз, второй, пауза – и третий. Это было предупреждение.

Я отпустил дверную ручку и в мгновение спустился по ступенькам. Как только ноги коснулись земли, я сосредоточился и отправил свое сознание обследовать дом по периметру. Все мои чувства обострились, благодаря тьме, что пробуждалась внутри, и я чувствовал страх ночи на вкус.

Что-то произошло. По коже поползли мурашки.

Действуя по наитию, я отошел от главного входа и отправился к южному крылу через сад. С быстрого шага я перешел на бег и вскоре, пробравшись сквозь сорняки, оказался у курятника, который примыкал к кухне. Сердце колотилось в горле. Я завернул за угол и остановился; мне открылась длинная терраса, примыкающая к задней части дома.

К стене была приставлена лестница, но это не она заставила меня прирасти к земле.

Я почувствовал на языке совсем другой, тяжелый, как металл, вкус. Дым.

На крыше показался темный силуэт. Рядом клубился черный дым, едва видный на фоне темного неба. Взгляд упал на окно кабинета рядом с гостиной: комнату освещало мерцающее адское пламя, и его жуткое зарево бросало вызов самой ночи.

Хуана может убить ее первой.

Я отступил назад. Все мысли улетучились, конечности налились свинцом.

Хуана подожгла дом. Беатрис может умереть в считаные минуты – или от удушья, или от пламени, или от любого другого насильственного действия, на которое способна Хуана.

Сердцебиение забарабанило где-то в ушах. Рука, потянувшаяся за книжицей, дрогнула и замерла. У меня не было времени ни искать верные глифы, ни продумывать ритуал, ни рисовать, ни напевать. Мне нужно действовать, и действовать сейчас…

Я должен добраться до Беатрис. Через кухню, по лестнице… а если комната уже в огне, что делать тогда? Тити могла проходить сквозь пламя, если такой была ее воля; однажды она вынесла из горящего дома ребенка, и сама вышла оттуда невредимая, хотя была босой и с непокрытой головой. Я понятия не имел, был ли способен сделать то же. Беатрис уж точно не могла. Мне предстояло сражаться на два фронта: потушить огонь и вытащить Беатрис.

Нужно действовать быстро.

Я бросил книжицу, отступил на несколько шагов назад и поднял лицо с руками к небесам, обращаясь к ним с мольбой. Так делала Тити, когда долине грозила засуха.

Черные тучи нависали над далекими горами, и их брюха были полные от дождя.

Вы, позвал я. Внимайте мне.

Тучи не повернули своих стальных голов. Ветер, который гнал их прочь, будто непреклонный пастух, отмахнулся от меня, как от мухи.

Я был недостаточно силен. Человек разбитый, слабый, неуверенный. Не такой сильный, как Тити. У меня не было ни ее дара убеждения, ни власти над небом. У ветра не было хозяина, он не подчинялся ни одной из сил. В любую другую ночь я бы смирился. Признал, что недостаточно силен. В любую другую ночь я бы отступил. Принялся искать другие решения. Пошел бы более безопасным путем.

Но в этом доме была Беатрис.

В мыслях зазвенели ее слова. А есть ли что-то, что не нуждается в словах? Что-то, где вы действуете по наитию или импровизируете…

Она видела самые темные мои части и все равно смотрела на меня с добротой. Я потерпел неудачу, я был обречен на вечные муки, и она все равно смотрела на меня как на человека, в которого стоит верить.

Я не позволю ей умереть. Я не позволю Солорсано навредить еще одному человеку, которого люблю.

Я потянулся к шкатулке. Темнота просачивалась сквозь крышку, будто дым, и дергала за свой замок. Не готовясь, не сомневаясь и не размышляя слишком долго, я сделал то, что поклялся не делать никогда.

Я распахнул шкатулку.

Тьма хлынула на меня резким потоком. Она пронеслась сквозь и надо мной, ее оглушительная сила образовала в груди мрачную бурю – она трещала, она была живой. Она дрожала от грохота тысячи скачущих копыт и от силы вулкана, который давно уснул, но теперь его пробудило дьявольское пламя, гроза и сера.

Я выпустил бурю к облакам.

– Я властитель этой долины! – прорычал я. – Внимайте мне!

Загрохотал гром. Я был яростью. Я был гневом, поднимающимся от груди до самой макушки, а затем до головокружительных высот. Гневом, что распарывал низкие свинцовые брюха туч. Сверкнула молния. За ней еще одна. Зеленое сияние…

Я со всей силы сжал облака и толкнул их в сторону Сан-Исидро. Они воспротивились, но я уперся и потянул сильнее.