Изабель Каньяс – Асьенда (страница 56)
Это рухнула крыша.
– Черт возьми!
Андрес пригнул голову и бросился вперед. Вместо того чтобы остановить нас или задушить дымом, дом – а точнее, Мария Каталина – отвлеклась от нас. Ее внимание переключилось на Хуану и на адское пламя, и мы смогли пробраться незамеченными.
Взрыв. Искры. Жар. Но теперь все это было позади. Позади нас.
Холодный воздух остудил мое лицо. Андрес бежал по лестнице, пропуская ступеньки и опираясь на перила, чтобы удержать равновесие. Он направлялся к двери.
Шепот, который я никогда прежде не слышала, спустился со стен и обернул нас. Мягкий, как паутина, он вел нас вперед, поддерживая сначала на лестнице, а затем и на каменной плитке. Шепот влек нас ко входной двери.
Она распахнулась сама по себе.
Спотыкаясь, Андрес сбежал по ступеням во двор. Завесы темного дождя заливали нас. Андрес упал на колени, крепко прижимая меня к своей груди, будто ребенка. Смутно я понимала, что он говорит со мной, и его дыхание сбивается от слез, но все вокруг погрузилось в темноту.
И наступила тишина.
31
Темнота стала обретать серые оттенки. Надо мной раздавались голоса, легкие и глубокие. Среди них был голос Андреса, и его мягкая хрипотца прорезала густую дымку, повисшую над моим сознанием.
– Палома, запиши, что он сказал.
– Ш-ш-ш, она просыпается, – ответила девушка.
Я открыла глаза.
Деревянные балки над головой. Тело ниже пояса укрыто шерстяным одеялом.
По животу пробежал холодок. Меня осматривал мужчина с седыми висками, смутно напоминающий падре Гильермо.
Живота коснулось что-то теплое и жгучее. Я ахнула, но скорее от удивления, чем от боли.
– Нежнее, доктор. – В мрачном тоне Андреса послышалось предупреждение.
– Падре, в последний раз прошу. Не мешайте мне или уходите, – пробурчал старик, но в его словах не было злости. – Вот уж любитель везде влезть, – добавил он себе под нос и продолжил накладывать припарку мне на ребра.
Я повернула голову. Рядом со мной сидела Палома, закусывающая губу и яростно что-то царапающая на листке бумаги – видимо, назначения врача. Андрес стоял у камина, глядя на огонь. Его руки, перевязанные плотной белой тканью, были сцеплены, будто в молитве, а кончики пальцев касались губ. С ним все в порядке? Что случилось?
Выжила ли Хуана?
Словно услышав мою нарастающую тревогу, Андрес обернулся, и наши взгляды встретились.
В следующий раз я проснулась от того, что кто-то нарезал овощи.
По одеялам струился солнечный свет. Я повернулась. У койки, на которой я лежала, стоял стул со стопкой писем на нем. Сзади виднелась приоткрытая дверь. Палома находилась снаружи и, судя по всему, готовила что-то на открытой кухне. Запах жареного лука окончательно привел меня в чувство. Я умирала с голоду…
Я отбросила одеяла и, поморщившись, села. Бинты на туловище были белыми и свежими, а боль в ребрах уменьшилась до тупой пульсации.
Я бросила взгляд на стул. Поверх конвертов лежало единственное распечатанное письмо, подписанное рукой Викториано Романа. С меня сняли обвинения в убийстве Родольфо. Я взяла письмо в руки. Дыхание перехватило.
Конверты… Все они были адресованы донье Беатрис Солорсано, конечно, но почерк принадлежал моей маме.
Я потянулась за ними и даже не заметила боли в боку. Шесть или восемь конвертов… В глазах все расплывалось, пока я вскрывала первый.
Мама вернулась в Куэрнаваку. Матриарх папиной огромной семьи недавно умерла и оставила маме в наследство небольшой каменный домик, где я выросла. Я читала письмо и видела ее так ясно, будто мы находились в одной комнате: мама сидит в небольшой кухоньке и пишет мне письмо, а вокруг стоят вазы с цветами, и запах маминого парфюма смешивается с запахом шоколада, греющегося на плите. Ее садовый фартук, перепачканный в земле, висит на крючке на двери. Утренний свет пробивается в комнату сквозь густые виноградные лозы, непокорно свисающие над окном.
Мама приглашала меня навестить ее, мама хотела наладить наши отношения, мама хотела… Она хотела вернуть меня. Из писем было ясно, что мама переживала оттого, что я ей не отвечаю, но она прекрасно знала мое упрямство и молилась, чтобы я простила ее.
Наконец, прочитав все письма и заставив себя больше не всхлипывать, потому что это приносило мне боль, я добралась до двери.
Ветер переменился. До меня донесся дым из-под плиты, и я вздрогнула. Палома, помешивающая в чане посоле, развернулась ко мне. Я подняла письма, которые держала в руке, так как для слов сил не нашлось.
Лицо Паломы преобразилось от жалости. Она отложила половник и вытерла руки о свой передник.
– Я нашла их в вещах хозяина, – тихо проговорила она.
Я потрясла письмо, все еще лишенная дара речи.
Родольфо лгал мне.
– Моя мать… – я старалась подобрать слова. – Она хочет, чтобы я приехала к ней.
– И вы поедете?
Я кивнула. Голос сел от того, что я слишком долго не говорила; могла ли я доверить ему хотя бы одно предложение?
– Так нужно. Я не могу остаться.
Палома протянула мне руки, и я прильнула к ней, как ребенок, и расплакалась.
– Ну все, все, – сказала она спустя несколько минут и взяла меня за плечи. – Если вы продолжите плакать, у вас разойдутся швы, а потом Андрес будет сердиться на меня.
Я всхлипнула и огляделась. Мы были где-то в поселении.
Маленькие домики жались друг к другу, как воробьи на зимнем ветру. Несколько любопытных зевак разглядывали нас с Паломой, но, замечая, что я смотрю в ответ, все они быстро отворачивались и исчезали в своих домах.
– Где он?
Палома пожала плечами и вернулась к готовке.
– В доме. Пытается его приручить. Он скоро себя измотает. А когда это произойдет, он знает где нас найти.
32
Андрес
День и ночь я провел у постели Беатрис, используя бабушкины дары, чтобы ускорить и облегчить ее выздоровление. Наконец Палома бесцеремонно выпроводила меня из своего дома.
– Она не сможет отдохнуть, если ты продолжишь суетиться. Займи себя чем-нибудь, – велела она и многозначительным кивком головы указала мне на главное здание асьенды. – Ты понимаешь, о чем я.
Я понимал.
Утро было серое и туманное, я шел через двор к дому, держа в руке книжицу тети Инес. Дождь вымочил ее страницы, но глифы остались невредимыми. Я подозревал, что их держало нечто более сильное, чем чернила.
Молчаливый и опасливый, дом наблюдал за тем, как я приближаюсь. На оштукатуренных стенах виднелись следы сажи и дыма, но в основном от пожара пострадала дальняя часть дома. Фасад выглядел как и прежде: недостающие черепицы на крыше, увядшая бугенвиллея. Прополотые, но заброшенные цветочные клумбы рядом.
Я едва не почувствовал, как дом сужает свои невидимые глаза, разглядывая меня: как и он сам, я напоминал прежнего себя, каким был до ночи пожара. Но уже совсем иной человек открыл дверь и ступил в его пещерную тишину. Внутри пахло дождем и мокрым деревом. Послевкусие дыма, подобно туману, просочилось в разрушенную столовую и наверх, в кабинет и спальню Беатрис.
В ночь пожара крыша обрушилась на Хуану. На следующий день мы с Мендосой занялись поиском ее тела и обнаружили его в большой столовой, переломанное и обгоревшее. Пол комнаты, в которой и произошел пожар, провалился в столовую этажом ниже до того, как дождь затушил пламя.
Мы похоронили Хуану на участке, предназначавшемся Солорсано, с еще меньшими почестями, чем ее брата. И так далеко от него, как только могли. Каудильо Викториано Роман прекратил расследование в отношении Беатрис, когда Палома принесла испачканные в крови нож и платье из покоев Хуаны. Все это дополнилось поджогом, который устроила Хуана, и ее очевидной попыткой убить Беатрис.
Я отогнал прочь воспоминание о том, как нашел Беатрис, объятую пламенем. Оно преследовало меня, будто собственная тень. В те немногие часы сна, что мне удалось выкроить в ту ночь, я видел лишь ее силуэт на фоне ярости Преисподней. Во сне я не мог пошевелиться. Я взывал к ней, но был безгласен. Мои ноги были слишком тяжелыми, руки – слабыми и недвижимыми, а огонь все пожирал ее, и крики о помощи утопали в разгорающемся пламени.
Я проснулся в холодном поту и с ее именем на устах.
Я больше никогда не допущу, чтобы Беатрис угрожала такая опасность. Я поклялся, что больше не пострадает ни один человек, живущий под этой крышей. И сегодняшним утром я пришел, чтобы в этом убедиться.
Но будет ли этого достаточно?
Палома сказала, что они с Мендосой обнаружили среди документов Родольфо стопку писем, адресованных Беатрис и, вероятнее всего, пришедших от ее матери.
Мне хотелось отшатнуться от мягкости в ее голосе. Я находил привычную грубость моей дорогой кузины успокаивающей. Я жаждал ее резких углов, бестактной находчивости. И, получив от нее сочувствие, я стал бояться, что она увидела слишком многое. Бояться, что она видела – даже яснее меня самого, – как сильно я хочу, чтобы Беатрис осталась.
Но, будь я ею, захотел бы я остаться? Столько Солорсано умерло в этом доме за последние годы… Кто-то насильственной смертью, кто-то нет. Их голоса всегда будут жить в стенах этого дома, как и воспоминания сотен людей из моей семьи, которые служили им. Такова суть этих домов. Я не мог вытянуть голоса так же, как не мог и вытянуть само основание из-под дома. Кто-то мог жить в таких домах, совершенно не подозревая об этой компании. Для других же стены были почти осязаемыми, и жить в их окружении было все равно что жить с навязчивым родственником.