Изабель Каньяс – Асьенда (страница 52)
Бах.
Я вздрогнула. Язычок замка щелкнул и закрылся. Зазвенели ключи, было слышно, как по лестнице кто-то спускается.
Я осталась одна.
На столе стояла тарелка с холодными тортильяс. Живот заурчал. Но что, если они отравлены? Я не сомневалась в Хуане… Я посмотрела на еду. Даже если с ней все в порядке, я не выносила мысли о том, чтобы съесть хоть что-то, когда находилась так близко к месту, где умер Родольфо. Не тогда, когда в воздухе все еще висел запах крови, проникающий из соседней комнаты.
Я перешла в дальнюю часть кабинета, подальше от двери и спальни. Ковер под ногами оказался влажным. Сегодня утром такого не было – я тоже ходила босиком и наверняка бы почувствовала влагу.
Я прищурилась и подняла глаза к потолку. Дело в протекающей крыше? Если это так, дыра должна быть значительной: ковер весь промок, а пол с одной стороны был темным и скользким от…
Я сделала вдох и поморщилась от того, каким сильным был запах. Алкоголь. Он напомнил мне о той ночи, когда мы с Хуаной пили мескаль, а затем я проснулась с ужасной головной болью и пониманием, что с домом что-то не так.
О, как давно это было.
Я нахмурилась. Родольфо не пил мескаль, насколько я знала – хотя опять же я не знала.
И уже никогда не узнаю.
Ведь Родольфо ушел.
Осознавать это было странно. Я не понимала этого ни утром, когда нашла его, ни в течение всего дня. Если судить по свету, проникающему из окон, выходящих на запад, был поздний вечер. Прошло много часов. И все же…
Родольфо был мертв.
Я заботилась о нем, когда мы встретились. Я жаждала его и все, чем он обладал. В последние недели эта жажда сменилась страхом и отвращением, ведь я узнала о его жестокости и двуличии. Но Родольфо умер. Как умерла и моя мечта о доме.
Что ждет меня теперь? Тюрьма? Сумасшедший дом? Казнь за предположительно совершенное преступление? От этой мысли сердцебиение участилось. От паров разлитого алкоголя у меня кружилась голова, но по крайней мере так я не чувствовала запаха смерти Родольфо.
То, как поднялась его грудь, как повернулась голова, как задвигались губы и остекленевшие глаза… все это отпечаталось у меня в памяти, осталось выжженным, хуже любого кошмара. И то, как Андрес с каудильо и Хосе Мендосой смотрели на меня и совершенно ничего не видели и не слышали.
Правда заключалась в том, что Хуана убила Родольфо. Хуана убивала любого, кто вставал у нее на пути. И она победила. Благодаря своим крокодиловым слезам и власти, доступной дочери землевладельца, она победила. Она сказала людям Романа, что я сошла с ума.
Правда заключалась в том, что я сошла с ума.
Андрес пришел слишком поздно. Дом пробрался в мой разум и разбил его, как фарфор, еще до того, как я узнала о существовании Андреса. До того, как я узнала, что ведун может очистить дом от зла.
Но я не могла, не сейчас. Быть может, я уже никогда не смогу. Я была уязвима, обречена и повержена с той самой ночи, когда впервые увидела вспышку красного в темноте. Дом распознал во мне добычу в тот самый момент, как я переступила его порог, и сейчас он поглотит меня.
Подняв глаза, я увидела на стене карту отца. Я повесила ее над столом несколько недель назад, в день, когда Родольфо отправился в столицу. Я была так озабочена северным крылом и зеленой гостиной, что совсем забыла об этой комнате – после того дня, как обнаружила там свои шелка, покрытые кровью. Это был единственный раз, когда мы с Хуаной проводили время вместе. Очевидно, этого оказалось достаточно, чтобы она поняла, что от меня нужно избавиться.
Слезы обожгли глаза. Что я сделала не так? Ничего. Могла ли я что-то изменить? Нет. Я вышла замуж за Родольфо и, скорее всего, родила бы ему наследников, которые отняли бы имение у Хуаны. Возможно, я даже была для нее не человеком, не плотью и кровью, а лишь олицетворением того, что вскоре брат отнимет у нее то, чего она жаждала и что считала своим.
Но разве я не желала того же? Разве не это представляла собой асьенда? Деньги Родольфо освободили меня от унизительного правления тети Фернанды. Избавили от отчаянной зависимости, от переменчивой доброты родственников, которых я едва знала. Я пожертвовала любовью, которую могла иметь в браке, чтобы обеспечить себе независимость. Хуана же пожертвовала Марией Каталиной. Она пожертвовала своим братом. Я не сомневалась, что тоже оказалась бы в этом списке, если б Хуана увидела в этом преимущество.
Я должна дать ей отпор.
Я – не моя мать, готовая сдаться сразу же, как прольется кровь и загрохочут мушкеты. Нет. Я – дочь генерала.
Но я так сильно устала…
Ноги захлюпали по мокрому ковру. Я подошла к письменному столу и отодвинула стул, затем села прямо под отцовской картой и уложила локти на стол. Руки и запястья болели. Горло жгло от желчи, во рту стоял кислый привкус. Мне хотелось лечь на стол, но даже этого я сделать не могла. Связанные руки начинали неметь.
Тени в комнате удлинялись. Слезы наполнили глаза. Я опустила лоб на руки, и теперь казалось, будто я собираюсь молиться. В памяти всплыло изображение Андреса, который провел в таком же положении прошлую ночь в капелле.
Сколько раз я слышала, как священники рассказывают о важности молитв со своих кафедр, и позволяла этим словам ускользнуть? Я не верила. Я никогда им не доверяла. Никогда не верила в существование Бога. Но несколько недель назад я бы сказала, что не верю и в существование духов.
Или ведунов.
Я начала читать розарий. Я выстроила границы, чтобы защитить себя при помощи слов, укладывая их вокруг себя, как непроницаемую стену, как камни, как что угодно, лишь бы удержать дом на расстоянии. Всякий раз сбиваясь, я думала о голосе Андреса, которым он начинал следующую молитву Аве Мария. Это была уловка моего разума, я это понимала, но следовала ей, переходя на шепот, когда голос хрипел и срывался. Дойдя до конца, я начинала заново.
Все это время в доме стояла тишина.
Солнце садилось, и его угасающие лучи пробивались сквозь темные грозовые тучи. Тьма сгустилась – голубое небо стало серым и наконец черным. Вдалеке раздался раскат грома.
Я услышала холод раньше, чем почувствовала его. Он скреб половицы своими когтями, и звук отдавался скорее у меня в зубах, чем в ушах: металлом по металлу, стеклом по стеклу.
Я подняла голову.
К ней прилила кровь. Руки были онемевшие и бескровные. Голод кружил мне голову, высасывал силы из ног и заставлял их дрожать.
Холод заскользил вокруг лодыжек, оборачивая икры.
Я вскочила. Липкий ковер зачавкал под ногами. Невольно я представила, что он пропитан кровью, как и простыни в спальне этим утром.
Прогнать.
Комнату заполнила тьма, потрескивающая и искрящаяся от напряжения, – щепки, которые вот-вот вспыхнут.
Вспышка. Свет. Свечи были в спальне, я это знала. И копал.
Но чтобы забрать их, придется войти туда.
Сердце сжалось при этой мысли. Я не смогу.
Глубоко в доме хлопнула дверь.
– Нет, – прошептала я. – Нет, я слишком устала.
Голос надломился. Прошла долгая минута. Плечи были напряжены, я вся – натянута, как веревка. Я собралась с духом, готовая к следующему хлопку двери.
Но этого не произошло.
Взамен зазвучала барабанная дробь. Вначале она была слабой и отдаленной и исходила откуда-то из дальней части дома – так далеко, что я приняла ее за еще один раскат грома. Но звук так и не прекратился. По деревянным половицам будто забарабанила тысяча пальцев, яростно и последовательно. Звук двигался по направлению к северному крылу дома, нарастая и становясь все громче – так громко, что у меня зазвенели кости. Я не могла закрыть уши, не могла вытянуть руки, чтобы защитить себя.
Оно приближалось и приближалось, но замерло у двери в кабинет. Затем барабанная дробь продолжилась в неровном ритме – громко, неистово, так сильно, что дверь зашаталась на петлях.
И тут дробь прекратилась.
Пот заструился по вискам, ладони сделались липкими.
Оно пришло. Оно было прямо за дверью, и никакой копал не мог его остановить. Ни свет свечей. Ни Андрес.
Красная вспышка возникла в темноте и тут же исчезла.
Нет.
Оно было здесь.
У темного дверного проема в спальню на мгновение появились красные глаза.
Оно приближалось. Сердце билось о ребра так сильно, так отчаянно и так отрывисто, что это доставляло мне боль. Неужели сердце не выдержит и я навсегда застыну с широко раскрытыми глазами, как Ана Луиза? Неужели это мой конец?
За юбки и половицы стали хвататься руки. Три или четыре руки, ледяные, с длинными пальцами. Я ничего не видела в темноте, но их мягкая плоть обхватила мои лодыжки и дернула вниз.
– Не прикасайся ко мне! – закричала я.
Откуда-то со стропил донесся заливистый девичий смех. Она издевалась надо мной. Она получала от этого удовольствие. Я вскинула голову, в отчаянии всматриваясь в темноту, пытаясь отыскать там что-то, куда можно было бы направить свою ярость. Теперь смех звучал из спальни, и я развернулась к нему лицом.
Достаточно.