Изабель Каньяс – Асьенда (страница 51)
– Я все равно не сдамся, – заявил я, но мысли мои уплывали к Хуане. Она не стала дожидаться других доказательств… Очевидно, она решила воспользоваться ситуацией и избавиться от Беатрис.
Или она все это подстроила?
– Вы знали, что Хуана внебрачный ребенок? – внезапно спросил я Мендосу. Палома ахнула. Мендоса поднял голову, широко раскрыв глаза.
– Прошу прощения, падре. Какого
– Я слышал, как вчера они с Родольфо говорили об этом.
– Когда? – спросила Палома. – Я этого не застала.
– Около зеленой гостиной, после ужина, – объяснил я. – Ты, наверное, уже ушла. Он обозвал ее отродьем, кричал, чтобы не смела считать его отца своим. А потом пригрозил, что ей не достанется ничего из собственности старика Солорсано, если она не начнет вести себя подобающе. А теперь… – Я оборвал себя на полуслове.
Над комнатой, будто саван, повисла тишина.
Мендоса тихо выругался.
– Значит, мы поступим так же, – твердо и уверенно решила Палома. – Пригрозим ей. Заставим отозвать свое обвинение, не то ты расскажешь всем землевладельцам, что она внебрачный ребенок. Наверняка где-то найдутся кузены, которые с удовольствием отберут у нее землю.
– Неплохая идея, Паломита, – похвалил Мендоса. – Но вам нужны доказательства, а единственный человек, который знал правду, мертв. Если б только я порылся в документах старика Солорсано…
– Они все должны быть в доме, – сказал я.
– Черт, – выпалила Палома и притворилась, будто не видит моего укоряющего взгляда.
– Я пойду в дом ночью, – заявил я. – Отыщу документы и останусь там до рассвета.
– Ты с ума сошел, chamaco? – вскрикнул Мендоса. – В этот дом! – Он перекрестился.
– Я не оставлю донью Беатрис одну после наступления ночи.
Объяснять почему нужды не было. Я видел, как жители поселения обходят дом стороной. Они чувствовали.
Она могла слышать голоса. Возможно, ей являлись видения. Я понял это по тому, как она выпивала за ужином. Мой отец пил так же, когда начал слышать голоса.
Жестокость доньи Каталины была заточена в самих стропилах этого дома, вплетенная ненавистью в его стены. Все ее естество представляло собой скверну, и дом гноился и разлагался изнутри. Она отравляла само основание и распространялась, как болезнь. То, что исходило из стен дома, напоминало бурю – надвигающуюся, становящуюся все сильнее и ядовитее. И когда все это оказалось на свободе… дом мог нанести вред любому.
– Я боюсь… – Вдох и резкий выдох. – Боюсь, что дом попытается убить донью Беатрис.
– И правильно, что ты боишься, – сказала Палома. – Но ты кое о чем забываешь.
– О чем же?
Она невозмутимо посмотрела мне прямо в глаза, и рот ее принял мрачные очертания.
– Хуана может убить ее первой.
28
Беатрис
Пока тело Родольфо выносили из спальни, мне связали руки и заперли в кладовой. Я осела на пол, подтянула колени к груди и стала раскачиваться взад-вперед в темноте. Голод разъедал живот: я весь день не ела и не пила, если не считать чашу воды, которую Андрес предложил мне в капелле. От голода у меня кружилась голова и дрожали руки. Дом обвился вокруг меня со всей нежностью, какую могла иметь гремучая змея. Его зловонное дыхание опалило мне руки и обернулось вокруг шеи. Слишком близко. Слишком тесно.
В разум вторглись видения. Поначалу они пробирались внутрь, подобно рукам, раздвигающим занавес: назойливые и цепкие, их была дюжина или даже больше; их ритм казался непредсказуемым, как та тысяча кулаков, обрушившихся на мою дверь. Но добраться до меня у них не вышло из-за плотной ткани. Тогда руки превратились в когти, длинные когти цвета плоти. Они разрезали занавес, отделяющий меня от них, и раскромсали мою защиту на мелкие кусочки. Когти впились в мою плоть, проталкивая в разум видения, которые мне не принадлежали.
Я попыталась вытолкнуть их. Это не мои воспоминания. Их металлический привкус отдавал чьим-то страхом.
Я раскачивалась взад-вперед и беззвучно всхлипывала. Я бредила. Теряла рассудок при свете дня. А когда тени станут длиннее, когда сядет солнце… Я не знала, хватит ли мне сил пережить еще одну ночь в этом доме.
Сквозь мрак доносились голоса. Мужские. Настоящие голоса, принадлежащие смертным, с повышающимися и понижающимися интонациями, с раздающимся и затихающим эхом.
И голос Хуаны.
Внезапный поток света ослепил меня. Я испуганно отпрянула от него.
Не в силах сохранить равновесие из-за связанных рук, я едва не упала. Люди каудильо распахнули дверь. Один схватил меня за связанные руки и поднял на ноги. Если они и увидели мое заплаканное лицо и то, как я дрожала от безумия, то виду не подали. Они вели меня по коридору, все ближе и ближе к леденящему северному крылу. Сердце колотилось о ребра. Боже мой, если они ведут меня туда, я лучше попрошу пристрелить меня прямо тут. Я не смогу встретиться с этим холодом и вспышками красного лицом к лицу…
Мужчины свернули к лестнице.
Я уперлась, но они потянули меня за собой; в руках и плечах отдалась тупая боль.
– Куда вы меня ведете? – спросила я, но ответа не получила. Вскоре я сама обо всем догадалась: у двери в кабинет стояла Хуана. Она держала в руке мою связку ключей и нетерпеливо постукивала ногой.
– Ты знаешь, что я этого не делала!
– Достаточно с вас, – произнесла она. – Я больше не потерплю оскорблений памяти моего брата.
Хуана сделала вид, будто вытирает слезы у глаз, и повернулась к людям каудильо.
– Она помешалась, видите? – проговорила она таким сладким голосом, что я бы не поверила, что это слова Хуаны, если б не видела, как двигаются ее губы. – Спросите падре Висенте, он подтвердит. Она считает, дом одержим злым духом.
Неужели они верили этому спектаклю? Разве они не знали Хуану Солорсано? Она никак не могла быть жертвой. Она была гнилью, такой же гнилью, как и зло, очерняющее этот дом.
– Лучше отойдите, донья Хуана, – попросил один из мужчин с беспокойством в голосе.
Хуана подчинилась и отошла, заправив за ухо прядь волос. Волосы у нее были грязные, в отличие от одежды…
И хотя дверь в спальню была закрыта, я чувствовала запах забитой плоти. Мысленным взором я видела лишь одно: кровь. Пятна на полу и на стенах. На простынях. В комнате находились мои курильницы и свечи, без которых ночью просто не обойтись, но мне не хватало смелости войти. Я отвернула лицо, боясь, что меня снова стошнит.
Хуана была чудовищем. Позолоченным чудовищем с моими ключами, блаженно взирающим на меня, пока люди каудильо выходили из комнаты.
Я не сводила с нее глаз, пока не захлопнулась дверь, и представляла ее, всю покрытую красным, представляла, как кровь Родольфо стекает по ее лицу и пачкает одежду. Мне хотелось закричать.