Изабель Ибаньез – Что известно реке (страница 10)

— Я бы хотела снять номер, пожалуйста.

— Платить не нужно, — сказал он. — Мы поселим вас в номер ваших родителей. Он полностью оплачен до десятого января, — он опустил взгляд, чтобы проверить свои записи. — Номер сохранен без изменений, в соответствии с пожеланиями вашего дяди, — Саллам колебался. — Он сказал, что решит вопрос с их вещами в новом году.

У меня голова шла кругом. Я и мечтать не могла, что буду спать в их собственной спальне, из которой открывается вид на сады Эзбекия. Папа часто рассказывал об их люксе, роскошных комнатах и шикарном виде. Даже маме нравилось это. Ни один из них не понимал, насколько сильно я хотела увидеть его собственными глазами. Сейчас оказалось, что это сбудется. Эта поездка дарит множество первых впечатлений, которые я надеялась пережить вместе с родителями. Мое сердце ныло, словно в нем застряла заноза.

— Мне это подходит, — мой голос был едва громче шепота.

Саллам недолго изучал меня, а затем наклонился вперед, чтобы быстро черкануть пару строк на плотной бумаге с символикой отеля. Затем он свистнул молодому парню в тарбуше, одетому в зелено-лесные брюки и нежно-желтую рубашку на пуговицах.

— Пожалуйста, доставь это.

Мальчик взглянул на сложенную записку, увидел имя и ухмыльнулся. Затем он зашагал прочь, проворно пробираясь сквозь толпу постояльцев отеля.

— Пойдемте, я лично провожу вас в номер триста два, — другой служащий, одетый в такую же зеленую ливрею, занял место за стойкой регистрации, и Саллам протянул руку, приглашая меня следовать за ним.

— Я помню, как ваши родители впервые посетили Египет, — начал он. — Ваш отец сразу же влюбился в Каир. А вашей матери потребовалось немного больше времени, но после того сезона она уже никогда не была прежней. Я знал, что они вернутся. И посмотрите! Я был прав. По-моему, с их первого визита прошло уже семнадцать лет.

Мне нечего было ответить. Их поездки совпадали с некоторыми моими самыми кошмарными воспоминаниями. Я слишком хорошо запомнила одну зиму. Родители задерживались в Египте уже на месяц, когда я заболела. Грипп гулял по всему Буэнос-Айресу, но родители не успели вернуться, чтобы осознать, в какой опасности я находилась. Они вернулись, когда я уже выздоровела, и все самое страшное было позади. Мне было восемь. Конечно, тетя говорила об этом с мамой и не единожды. После этого родители проводили со мной каждый день. Мы ели вместе, исследовали город, радовались концертам и прогулкам в парке.

Мы были вместе, вплоть до очередного прощания.

Саллам повел меня вверх по парадной лестнице, застеленной голубым ковром. Его узор был мне знаком, родители привозили в Аргентину разнообразные предметы декора. Они предпочитали турецкую плитку, марокканские светильники и персидские ковры.

Мы поднялись на третий этаж, где Саллам вручил мне латунный ключ с брелком в форме диска, который был размером с монету. На нем были выбиты слова “Отель Шепард, Каир” и номер комнаты. Я вставила ключ в замочную скважину, и дверь распахнулась, представив передо мной гостиную, по обе стороны которой находились двери, ведущие в соседние помещения. Я вошла внутрь, любуясь очаровательно сгруппированными зелеными бархатными диванами и кожаными креслами, стоящими перед балконными окнами. Обитые шелком стены с золотой отделкой, и небольшой деревянный письменный стол с креслом с высокой спинкой, подчеркивали величественную элегантность комнаты. Что касается украшений, то на стенах висело несколько прекрасных картин, позолоченное зеркало и три больших ковра в сине-мятной гамме застилали пол, добавляя пространству изысканные штрихи.

— Здесь спали ваши родители, — Саллам жестом указал на комнату справа. — Слева — дополнительная спальня для гостей.

Но не для меня. Их единственного ребенка.

— В Египте зимой не так тепло, как вам может показаться. Советую утеплить ваш жакет, — сказал Саллам, стоя у меня за спиной. — Если вы проголодаетесь, спускайтесь в ресторан. Мы подаем вкусные блюда на французский манер. Ваш дядя хотел бы с вами увидеться, я уверен.

Я не скрыла обиды в своем голосе.

— Очень сомневаюсь.

Саллам отступил к входу.

— Я могу что-нибудь принести для вас?

Я покачала головой.

— La shokran.²⁸

— Прекрасный акцент, — он опустил подбородок и вышел, прикрывая за собой дверь.

Я осталась одна.

Одна в помещении, в котором мои родители жили почти по полгода. Последнее место, где они спали; последние вещи, к которым они прикасались. Каждая поверхность привлекала мое внимание, вызывала вопросы. Пользовалась ли моя мать этим столом? Сидела ли она в этом кожаном кресле? Писала ли она этим пером в последний раз? Я порылась в ящиках и обнаружила стопку чистых листов бумаги, поверх которых лежал единственный тронутый чернилами лист. На нем тонким почерком были написаны два слова.

Дорогая Инез.

Она так и не успела закончить письмо. Меня лишили последних материнских слов. Я глубоко вздохнула, набрав в легкие побольше воздуха, а затем выдохнула, борясь с желанием разрыдаться. Мне представилась уникальная возможность изучить помещение в том виде, в котором его оставили родители прежде, чем все будет заставлено моими вещами.

В мусорной корзине лежало несколько скомканных листов, и я решила, что маме потребовалось время, чтобы придумать слова для меня. К горлу подкатил всхлип, и я резко отвернулась от деревянного стола. Я подавила нахлынувшую волну чувств, словно внезапный прилив. Еще вздох, я успокоилась и пришла в себя. Я продолжила изучать комнату, решив сделать что-то полезное. Мой взгляд уперся в родительскую спальню.

Я кивнула сама себе и расправила плечи.

С бодрым вздохом, я распахнула дверь и ахнула.

Папины чемоданы лежали на кровати, повсюду была разбросана одежда, обувь и брюки высились кучами. Ящики красивого дубового комода были выдвинуты, вещи внутри были перевернуты, как будто он собирался в спешке. Я нахмурилась. В этом не было смысла, судя по их последнему известию, они собирались задержаться в Каире. Простыни были скомканы у изножья кровати, а багаж мамы лежал на стуле у большого окна.

Я прошла глубже, рассматривая платья, перекинутые через спинку стула. Я никогда не видела маму в них. Материал был более легким и молодежным, платья обильно покрывали рюши и бисер. Одежда мамы в Аргентине хоть и была современной, но не кричащей. Она предпочитала сдержанность с вежливой улыбкой и прекрасными манерами. Такой же она воспитывала меня. Внутри гардероба я обнаружила целые ряды сверкающих платьев и туфель на высоких каблуках.

Я с любопытством провела ладонью по ткани, на меня нахлынуло чувство тоски. Моя мама была женщиной, которая знала, как себя подать; она была красноречивой и умела организовывать масштабные мероприятия и принимать гостей. Но эта одежда показывала, что она была более беззаботной, менее чопорной и утонченной.

Жаль, что мне была незнакома эта ее сторона.

Внезапный стук оборвал мои мысли. Вероятно, Саллам пришел проверить, как я устроилась. Он был похож на человека, который мог бы нравиться моим родителям. Вежливый и компетентный, умел слушать и был достаточно умен.

Я пересекла комнату и открыла дверь, на моих губах играла дружелюбная улыбка.

Но это был не Саллам.

Незнакомец из порта прислонился к противоположной стене, скрестив ноги, а мои чемоданы были сложены один за другим у него под боком. Его руки были сложены на широкой груди, и он смотрел на меня, язвительно кривя рот. Создалось впечатление, что все это его слегка забавляет.

— Мистер Хейс, я полагаю?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Ранее упомянутый мужчина оттолкнулся от стены и вошел в номер.

— А вы изобретательнее, чем я предполагал, — весело произнес он. — Я принял это к сведению, так что больше даже не пытайтесь меня провести.

Я открыла было рот, но мистер Хейс с ухмылкой продолжил.

— Прежде, чем вы начнете критиковать мои манеры, рискну предположить, что молодая женщина, перебравшаяся через океан и притворяющаяся вдовой, скорее всего сама послала этикет к черту, — Он согнул колени и его голубые глаза оказались на одном уровне с моими. — Там ему и самое место, скажу я.

— Я не собиралась осуждать вас, — жестко ответила я, хотя так и было. Мама ожидала, что я буду соблюдать приличия, несмотря на собственные убеждения. Но порой соблазн бунтарства был подобен песне сирены и устоять было невозможно.

Поэтому я и оказалась здесь.

— Неужели? — спросил он с раздражающей улыбкой. Затем он прошагал глубже в номер, оставив за собой распахнутую дверь.

— Что ж, мистер Хейс, — произнесла я, поворачиваясь так, чтобы не упускать его из поля зрения. Он казался человеком, с которым нужно общаться лицом к лицу, стоя на ногах. В порту я списала его со счетов, но сейчас он вел себя иначе. Возможно, дело было в мускулах или слабо изогнутых губах. Он выглядел и ощущался опасным, несмотря на непринужденное общение. Он неспешно расхаживал по комнате, подбирая случайные предметы и небрежно расставляя их. — Благодарю, что доставили мой багаж, — а потом я не удержалась и добавила. — Вы очень любезны.

Он нехорошо посмотрел на меня.

— Я выполнял свою работу.

— Значит, вы работаете на моего дядю, — сказала я. — Должно быть, это увлекательно.

— Безусловно, — сказал он. Элегантный акцент противоречил не почтительной интонации его голоса. Он звучал, как чопорный аристократ, если не считать тонкого намека на враждебность, плавающей на поверхности его красноречия.