Ия Тончинская – Капа энд Мурашка (страница 2)

Дверь в собственную квартиру открывала, оглядываясь по сторонам, как взломщица. «Что за ерунда?». Злилась на себя и никак не попадала ключом в плавающую замочную скважину. «Чёрт!». Наконец, справилась, зачем-то опять оглянулась и юркнула в темноту квартиры. Щёлкнула выключателем, выдохнула:

– Ну, здравствуй, дом!

Сказала специально громко, чтобы развеять непонятный сумбур внутри. Не любила, когда сложно. А всё было сложно в последнее время. Разулась, повесила плащ на вешалку. Сразу прошла на кухню по старой детской привычке. Включила свет, села на табуретку и осмотрелась.

В этой квартире выросла, но почему-то не чувствовала щемящей ностальгии или трепета от воспоминаний. Дом не старался казаться родным и милым. Как-то уменьшился, съёжился что ли, постарел. Вздохнула. Не думала, что вернется сюда такой пустой и растерянной.

– Что ж, – продолжила разговор с безмолвием квартиры, – что сидеть-то. Будем жить дальше. Так? Молчишь? Ну и молчи. Молчание – знак согласия.

Поднялась, хозяйским глазом осмотрела свои владения, прикинула фронт работ по обустройству и пошла внутрь фатально, как сама судьба, которая уже начала вывязывать свой основной, только ей ведомый, узор.

День прошел в уборке-разборке всего и вся, будто надо было враз поменять картинку перед глазами, не брать в новую жизнь ничего лишнего. То, что у неё теперь новая жизнь Капа ни на минуту не забывала, твердила, словно мантру, повторами забивая в себя, как гвоздь по самую шляпку, чтобы уже никогда не вынуть и не забыть. Многое пошло на выброс. Старые вещи не любила, не считала нужным хранить что-либо «на память». «Важное не забуду, а хлам множить ни к чему». Зависла над мамиными фотографиями. Их не выбросила, сложила в одну коробку. «Потом разберу, не торопясь».

Нашла свои вещи, которые мама хранила. Удивилась, как их много. И где только прятались всё время, не подозревала, что мама их сберегла. Школьные тетрадки, рисунки времён детского сада, грамоты, старые блокнотики с почеркушками, о существовании которых она давным-давно забыла – целый набор артефактов, по которым так же, как по фрагментам скелета восстанавливают облик животного, можно было восстановить её детство. Физически ощутила, как скучала мама, как нуждалась в ней. Комок подступил к горлу. Не знала, не замечала эту материнскую тоску, которая ничем себя не выдавала. Мама никогда не тянула на себя одеяло, казалось, что у неё всё хорошо, никаких жалоб или претензий.

«Мама, мама… прости меня глупую… Деньги пошлёшь и думаешь, что о матери позаботился… деньги… деньги… Господи, почему мы так устроены, не глупые вроде, не злые…». Откуда такое чувство вины перед мамой, для которой детские каракули дочери – самая большая ценность. «Прости нас, господи, ибо слепы».

Такие мысли накрывали вперемешку с энтузиазмом обновления. Дело двигалось. Квартира, освобождённая от застывшего безмолвия, ожила, задышала, наполнилась движением, сквозняками и новыми потоками. Даже пыль кувыркалась в воздухе с какой-то шальной и дикой радостью, совершенно не боясь быть истреблённой или унесённой ветром перемен – пыль знала, что она вечна.

Конечно, предстояло и более серьезное обустройство, окна, двери – всё обветшало, мебель старая, но пока сносно. Главное, чисто и можно жить, а добро наживётся, никуда не денется. «Когда придумаю что дальше, попробуйте меня остановить». Капа нисколько не лукавила. Кипело в ней мощное жизненное варево, бурлило и не давало опуститься на дно, прикипеть там к своему несчастью.

– Капа, Капа, – беззлобно пожурила себя, – тебе бы полком командовать, да где ж тот полк… Вздохнула и глянула в окно. Ого! День прошёл – не заметила. И ладно. И хорошо. Утро вечера мудренее. Пощёлкала выключателем, будто послала во вселенную сигнал. «Эй, я тут, не теряйте меня».

Ощущение, что день будет особенным, таяло вместе с рабочим временем. Рабочее время было нормированным, но при этом легко растягивалось, если возникала производственная необходимость. Причем, что интересно, в расчетном листке фактическое количество этого гуттаперчевого времени не отражалось, ибо по должностной инструкции оно было нормировано. Абсурд, учитывая специфику работы. По закону полагалось сверхурочные оплачивать, а по факту работодатель не собирался этого делать. Вот и получалось, что работник оставался сверхурочно не по причине аврала или аварийной ситуации, а исключительно по «собственному желанию», и оплате сия прихоть не подлежала. Как ни странно, в наше время всё ещё существовали такие оплоты неразберихи в пользу работодателя. Недовольному указывали на дверь, при этом непременно добавляя, что «на его место стоят в очередь в шляпах». Почему в шляпах, и где та очередь, никто не уточнял, но энтузиазм требовать положенное пропадал. Как ни странно, пугалка работала. Хоть и мизерная была зарплата, но люди держались за то, что есть, прекрасно олицетворяя собой тезис, что синица в руках лучше журавля в небе.

Названия и аббревиатуры этой организации не имеют к нашей истории никакого отношения, поэтому мы их опустим. Какая разница как назывался этот оплот торговли и досуга. Затёртые супермаркетами, в недрах городов, они всё ещё существуют, и в них всё ещё есть жизнь.

Иван Мурашко работал здесь «мастером на все руки» и «во все бочки затычкой», совмещая несколько ставок. Со всеми совмещениями получалась так себе сумма. Впрочем, этот факт к фабуле не относится, скорее к предлагаемым обстоятельствам, которые накладывают неизгладимый отпечаток на индивидуума. Увы, человека с маленькой зарплатой видно сразу. И дело тут не в дорогой одежде, вернее, в её отсутствии, а в общей пожухлости облика. Такой человек не верит в лучшее.

Иван давно поставил на себе крест. С тех пор, как она исчезла из его жизни, эта самая жизнь стала ему не интересна. На работе погружался в дела с головой, радовался если тонул и захлёбывался, тогда не оставалось свободного времени. А это хорошо. Лишнее время – лишние мысли. Вот и сегодня, нашёл себе дополнительные дела, ковырялся в проводах, стараясь развеять странное утреннее чувство. Но уже стемнело. День не оправдал ожиданий. Оставив всё на рабочем столе, дабы утром продолжить, Иван сходил вымыть руки. Покидал в лицо холодные пригоршни воды. Вернувшись, переоделся, подхватил сумку, вывалил на вахте горсть ключей, расписавшись за каждый, и вышел в вечерний город.

Он не любил это время. В сумерках чувствовал себя неуютно. Людской поток редел, и город являл другие лики и другие ощущения. Иван не торопился домой, шёл медленно, проветривая лёгкие и голову. Сквозь вечереющий город неизбежно проступала собственная безысходность. Другая жизнь, жизнь после «если бы она не уехала», пробивалась через сумеречную завесу и бередила сердце смутной надеждой. Иван не верил ей. Потому что («если бы» да «кабы») жизнь не терпит сослагательного наклонения.

В её окне горел свет.

Раз, два, три. Третий этаж, второй подъезд, окно справа. Да, он не ошибся, свет горел в её окне. У Ивана мгновенно пересохло в горле, он судорожно сглотнул и остановился, как вкопанный. Каждый день, сколько себя помнил, смотрел на эти окна. С разными мыслями и чувствами, но каждый. Единственное на что он никогда бы не согласился – переехать в другое место. Туда, где не будет этих окон. Ему необходимо их видеть, будто от этого зависит его жизнь. Будто они его точка опоры. Выбей её и всё рухнет. А может он просто знал, что однажды она вернётся? Капитолина, Капа Мурина, громкая смешливая девочка из соседнего подъезда, которую не получалось забыть. Судьба издевательски вложила его душу в неказистое тело, лишив всяких шансов. Их не могло быть априори, впрочем, никогда и не было. Он – маленький, она – большая; он – тихий, она – громкая; он – обычный, она – роскошная. О чём тут говорить? Она – Капитолина, он – Мурашка. Так его звали во дворе и в школе, пожалуй, и имени не помнили – Мурашка и всё тут.

Иван тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. Вариантов могло быть только два. Первый – она приехала. Эта мысль горячей волной ударила под дых, вспотели руки и даже слегка замутило. Второй – квартиру сдали или продали, и там теперь новые жильцы. От второй мысли сделалось ещё хуже, ибо стало страшно. Опора закачалась – качнулась Иванова жизнь.

– Пожалуйста, только не это, – прошептал Иван.

Второй вариант был реальнее, потому что практичнее. Квартира давно пустует. Глупо. И потом, если она до сих пор не приехала, вряд ли уже вернётся, так как семья, дети и всё такое.

– Пожалуйста, только не это, – не внимая голосу разума попросил снова неизвестно кого.

Узнать, кто включил свет на третьем этаже, необходимо прямо сейчас, ибо дожить в неведении до утра не получится. Как и разглядеть, через плотно занавешенные шторы, хоть что-нибудь. Иван присел на низкий железный заборчик вокруг детской площадки, напротив её окон и, чтобы чем-то занять растерявшееся тело, достал сигареты. Щёлкнул зажигалкой и с шумом втянул в себя жгучую дымную субстанцию. На этот раз не закашлялся.

«Надо же, – подумал, – так, глядишь, и втянусь».

Как и утром в голове прояснилось.

«Нужно немедленно попасть в квартиру… позвонить в дверь… повод… предлог… кто может в это время прийти… телеграмма… почтальон… ну, нет, кто сейчас носит телеграммы… ошибся квартирой… если она меня узнает… что скажу… глупо… кого-то просить… кого… как объяснить… вот, чёрт…».