Иван Вологдин – Война орденов. Время Орды (страница 54)
Мы поняли ценность магических знаний и везде стремились добыть оные. Мы поняли и ценность технологий, выискивая во всех концах земли достойные изобретения военного толка.
Все было до безобразия хорошо, и, признаться честно, я и думать забыл о предостережении Сета, пока один гонец, укутанный в чёрный плащ, под покровом ночи не принес мне письмо.
В нём Сет приветствовал меня как доброго друга и советовал сбавить обороты, ибо, по его мнению, Алый Орден стал слишком опасен для его планов. Он мягко намекнул, что в случае отказа будет вынужден принять ответные меры и моя сила и покровительство самого Александра Ярославовича, никак не смогут ему помешать.
Также он предлагал схему подчинения Алого Ордена его влиянию, в котором он фактически становился единовластным властителем, подле которого мы могли быть, разве что, как советчики и первые заместители, и лишь в этом случае он признавал наше право на жизнь.
Меня взбесило это письмо! Я считал, что полнокровная армия Алого Ордена сможет остановить любую силу, особенно обороняясь в цитаделях, абсолютно независимых от внешнего мира. Мы могли держать осаду десятилетиями, пользуясь современными технологиями и собственными знаниями, а поэтому, надеясь на помощь Великого Князя, я довольно резко отказал гонцу, отправив его восвояси.
14 ноября 1263 года Александр Ярославович, возвращаясь из Орды, почувствовал сильное недомогание и умер в городе Городце, расположенном на Волге. Смерть носила весьма загадочный характер, так как за день до этого без вести пропали четыре послушника Алого Ордена.
Данное происшествие насторожило меня и могло восприниматься только как вызов, брошенный хитрым Сетом мне лично. Дальнейшая жизнь подтвердила это.
Очередная поездка «по миру» летом 1264 года окончилась тем величайшим ужасом, который способен испытать только сильно любящий человек…
Пребывая в чрезмерной, опасной самоуверенности, я, во главе могучего отряда Алого Ордена, отправился в земли Новгородские, на границу с Литвой, где по уверениям нового Новгородского посадского Мстислава завёлся какой — то подозрительно сильный разбойник, который, как говорилось в грамоте, чуть ли не в одиночку мог разбивать многочисленные обозы своими тёмными умениями.
Ведун, обративший таланты свои во зло, был мне особенно противен (в чужом глазу занозу видим, в своём бревна не замечаем), а посему, несмотря на небольшую плату, предложенную за дело, пребывая в благостном расположении духа, я согласился выполнить заказ.
Приказав готовиться к отъезду поутру пятидесяти дружинникам Алого Ордена и десяти ведунам, которые входили в ту стадию обучения, в которой требовалась живая практика, а не голые теории, я пришёл в покои Каны, где застал свою жену в предельно расстроенном настроении, которое хмурилось из-за моего скорого отъезда:
— О, Гамаюн! — сказала мне моя возлюбленная половчанка со слезами в голосе, — я не вижу тебя долгими месяцами, сидя в четырех стенах, как пленница! Нет сил моих больше, дорогой мой муж. Совсем скоро зачахну.
Я улыбнулся, понимая, что виновен и действительно погряз в делах и заботах моей организации:
— Не грусти, Кана! — поспешил обрадовать я любимую женщину, — есть у меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться. За детьми няньки присмотрят, так почему бы их красавице — матери, не сопровождать мужа в дальнем походе, как водиться у народа её? Наутро мы отправимся в земли Новгородские. И я приглашаю тебя с собой.
Что творилось в это время с взрослой, знатной женщиной, нужно было видеть. На целые минуты она превратилась в маленькую девчонку, которой неожиданно дали кусок сахара. Она пела и танцевала, а после, успокоившись, захлопотала по комнате, собирая нужный скарб.
Поцеловав Кану горячо в губы и оставив её одну, чтобы не мешать процессу сборов, я решил навестить и своих детей.
Полюбовавшись дочкой, понянькавшись с младшим сыном, я вошел в суровую, аскетичную келью Владимира, застав старшего сына за книгой.
Он коротко поприветствовал меня, встав на ноги и с достоинством отвесив земной поклон, и как ни в чём не бывало сел на своё место, продолжив чтение.
В этот момент я с ужасом осознал, насколько мало у нас точек соприкосновения и насколько я чужд родному сыну:
— Что читаешь, Владимир? — спросил я его подсаживаясь к нему на деревянные нары, застеленные тонким одеялом (предельную форму аскетизма требовала система тренировок, разработанная еще Ярополком, а потому, хоть старший сын и жил отдельно, к нему предъявлялись те же требования, как и к ученикам, живущим в казармах).
— Да вот, изучаю сочинения некоего Гермеса Герметиста о природе тёмных миров, соседствующих с нашим миром. Он говорит, что…
— Подожди… — несказанно удивился я услышанному, — когда это ты успел изучить язык древних? Это, вроде как высшая степень посвящения у нас в Ордене. Кто научил тебя?
— Сергий.
— Ну конечно, вариантов немного. Ох, плут. И много ли ты успел прочесть?
— Достаточно, отче. Прикажешь прекратить исследования в этих областях?
— Нет, отчего же. Коль ты нашёл способы получать оную информацию выучив древний и сложный язык, то я не могу препятствовать этому, по законам образования, принятым в Ордене. Но почему именно эта тема?
— О, отец! Когда ты приедешь из нового похода, я смог продемонстрировать тебе и практическую пользу полученного знания! Дело в том, что можно создавать тропы в иные миры, темного или светлого порядка, откуда получать силы столь необычные, что…
— Тебе же всего тринадцать лет, Владимир! — я слишком многое упустил в воспитании собственного сына, — это может быть опасно!
— Жизнь вообще опасна. Нас окружают враги, а весь Алый Орден держится только на твоем авторитете. Погибни ты в очередном походе и нас с братом и сестрой…
— Сберегут верные мне люди! Приди в себя, Владимир, все, что ты говоришь, не имеет под собой реальной почвы.
— Это ты приди в себя отец. Ты ослеп в своей гордыне, гонимый только жаждой найти нового покровителя. Ты забыл собственные идеи и принципы, на которые опирался Орден в самом начале.
И тут я совершил первую непростительную ошибку. Я вспылил, считая, что не мне должен читать нотации щенок, почувствовавший себя взрослым зверем. Вне себя от обвинений, я вскочил, и, стараясь, чтобы нашу ругань никто не услышал, холодным, стальным голосом вымещал на старшем сыне всю накопившуюся злость от речей, которые ранили своей правдивостью:
— Как же ты смеешь, родное дитя! Винить отца? Плохо же тебя воспитал покойный Ярополк! Да за такое нужно розгами хлестать, пока не образумишься!
В порыве нерациональной ярости, я тыльной стороной ладони зарядил старшему сыну по лицу, на что он даже не поморщился, с яростью взирая на своего родителя:
— Я понял твой урок, отец. Прости. Разреши продолжить? — еще более холодно ответил Владимир, и, не дождавшись ответа, вновь принялся за чтение, не обращая внимания на крупные капли крови, стекающие из разбитого носа.
Именно с сего дня и стали портиться наши и без того холодные отношения. И я был начинателем этого конфликта, хотя должен был прислушаться к твоему мнению, Владимир, как к мудрому совету…
В составе названного отряда до места назначения добрались быстро, с комфортом и без особых приключений.
Добравшись до нашей новой резиденции, построенной двумя годами ранее в городе Луки, мы встретились там с представителями нашего ордена, обсудив текущее положение дел. Там же нас и застала грамота Новгородского посадника, призывающая как можно скорее выехать до его палат. Что мы и сделали, раздав необходимые распоряжения.
Мстислав принял нас как дражайших гостей, и моя хваленая интуиция не выдала ни одного тревожного сигнала, пока мы вкушали богатые яства с Новгородского стола, под елейные речи посадника. Мою бдительность попросту усыпили люди, которых я безоговорочно считал своими союзниками, но как оказалось, после смерти Александра Ярославовича былые договоренности канули в лету.
Оставив Кану и двух ведунов в доме посадника, я отправился на границу с Литвой, чтобы собственноручно исследовать тракт, ведущий в Европейские царства, где, по словам посадника, орудовал чёрный ведун.
Помимо моих воинов, посадский, ни смотря на мои протесты, в знак доброй воли, собрал сильную дружину в двести мечей, которую предоставил мне в подчинение. Воины были угрюмы, молчаливы, но прилежно выполняли все мои распоряжения, а поэтому я подумал, что лишних рук не бывает в столь трудном, ратном деле.
Выведав у селян всю доступную информацию, я примерно выявил закономерность нападений, отправившись на ту милю пути, где они происходили наиболее часто, отдалившись от Новгорода на два дневных перехода.
Понимая, что дело не решиться сиюминутно, на опасном участке мы разбили лагерь, в котором беспечно ночевали до утра и, с первыми лучами солнца, разбившись на небольшие группы, принялись планомерно прочесывать берёзовый лес, где по моим прогнозам непременно должно было находиться хорошо замаскированное гнездо нашего противника.
Слухи всегда всё преувеличивают, что пробудило во мне пагубную привычку всегда умалять чужие слова и прогнозы. Так же я предполагал, что незнакомец в чёрном плаще действует не один, хоть и строит вокруг себя ореол загадочности, создавая легенду о своей неуязвимости и всесильности.