Иван Васильев – Земля русская (страница 27)

Не стану утверждать, что сами они с достаточной ясностью сознают эту вот глубинную суть своей должности, но что действия их целиком продиктованы двумя силами — землей и людьми, направлены на служение им, это они безусловно сознают. Не говорю — все, но — лучшие из них. Склонные к самоанализу и размышлениям. Сергей Владимирович Морозов, о котором собираюсь рассказать, любил повторять: «Землю не обманешь». Все его конфликты с начальством происходили именно по этой причине: он лучше других знал, ч е г о  х о ч е т  з е м л я. И в основе конфликтов с земляками — их тоже было немало — лежало опять-таки его зоркое понимание, ч т о  н а д о  ч е л о в е к у.

Познакомились мы так. Я приехал в Сытьково. Некогда большое торговое село, лежащее на тракте Ржев — Осташков, на крутом берегу Волги, в войну было начисто сожжено и в прежних размерах уже не возродилось. Были отстроены сельсовет, школа, почта, магазин, ветеринарный пункт, а из жилья — не более десятка изб-пятистенок. Объяснялось это тем, что земли вокруг принадлежали трем колхозам, центры которых находились в удалении от села, и заселять его не было необходимости. Но когда-то Сытьково было центром Гриминской волости, и в 1918 году здесь на сходке в волостном Совете крестьяне написали письмо Ленину. Приветствуя аграрную политику Всероссийского съезда земотделов, гриминские мужики подтверждали, что «единственным выходом из тяжелого положения и перехода к коммунистическим началам есть общественная или артельная обработка земли»[2]. В поисках участников того схода я объездил все деревни и под вечер в сельсовете встретился с коренастым мужчиной в сапогах и в поношенной фуфайке. Меня поразило странное сочетание пристальности и какой-то грустной задумчивости в его взгляде. Выло похоже, что он внимательно, с напряжением вглядывается во что-то и недоумевает и сожалеет одновременно. Все остальное в нем было малоприметно: замкнутое, несколько угрюмоватое лицо, редкие седые волосы, тихий, без интонаций голос, коренастая мешковатая фигура — обыкновенный крестьянин, привыкший делать свое дело без позы и внешних эффектов, нимало не заботящийся о том, как он выглядит или что о нем скажут. Таково было первое впечатление от председателя колхоза «Красный маяк» Сергея Владимировича Морозова.

А надо сказать, что встретились мы как раз в тот год, когда «кукурузная лихорадка» достигла своего апогея и когда, о чем бы собеседники ни заговорили, они неизменно задавали друг другу вопрос: «А что ты думаешь по этому поводу?» В зависимости от ответа либо устанавливалось взаимопонимание, либо теряли интерес друг к другу. В тот раз я не касался кукурузы, но мою поездку по деревням Сергей Владимирович принял, вероятно, за инспекционную и первым делом спросил:

— Ну, к а к  писать будешь? — Он сделал ударение на «как».

Я не понял, что он имеет в виду.

— Королеву. — В уголке его губ мелькнула чуть приметная усмешка.

— Никак не буду.

Рыжеватая бровь дернулась кверху, маленькие бледно-синие глаза остановились на мне с любопытством.

— Это как же понять: не хочешь или не можешь? Был тут у нас на днях один… Меня как раз выговором благословили. Вторым. Думаю: разносить приехал. Здорово это у вас получается, хлестко! Поездили мы с ним, поглядел он на поля, спрашиваю: ну, как писать будешь? Говорит: и так могу и этак могу. Как редактор скажет…

Первым моим желанием было заступиться за честь журналистского цеха, но… председатель был прав: встречаются «флюгеры» в нашей среде. Так и сказал Сергею Владимировичу. Он гмыкнул и переменил разговор.

Потом наши встречи стали частыми и продолжались ровно десять лет. Отношения сложились не скажу дружеские (до его сокровенных дум едва ли кто добирался: он был не из тех, у кого душа нараспашку), но достаточно откровенные и доверительные. Вспоминаю сейчас и думаю: а ведь я о чем бы ни писал все эти годы, бессознательно ориентировался на Сергея Владимировича. Есть у нашего брата газетчика такой внутренний сторож, который просыпается, когда беремся за перо, и ни на йоту не дает покривить душой. По этому поводу мы обычно говорим: писать так, чтобы не было стыдно перед героем. Это действительно так: когда рассказываешь о человеке, фантазию держишь в узде, не позволяешь себе ни домысла, ни вымысла. Но в моем случае несколько иное: Сергей Владимирович для меня стал тем самым читателем-судьей, которого не видишь, не слышишь, но стыда перед которым боишься пуще огня. Словом, мне все время хотелось  и м е т ь  е г о  о д о б р е н и е. И если уж говорить до конца, надо признать: истинно повезло в жизни тому, кто свои поступки и дела контролировал совестью человека, избранного в собственные судьи.

Я мучаюсь, выбирая слова, которыми надо бы рассказать о Морозове. И не знаю, какие отобрать факты. Меня тянет не к описанию, а к размышлению. Совсем не случайно допытывался он у заезжих корреспондентов, как будут они писать о кукурузе. Да и в виду имелась, конечно, не сама культура как таковая, а то, что крылось за ней и от чего он, истинный земледелец, страдал более всего, — насилие над землей. «Нельзя полю повелеть: роди то, роди это, на поле надо попотеть, — говаривал он. — Попотеть, понянчить, ублажить, а тогда и в амбар положить». Морозов впитал и всю жизнь нес в себе правила, приемы, навыки обращения с землей, отобранные поколениями, составляющие  с и с т е м у, из которой нельзя безущербно выбросить или заменить ни одно звенышко. И он ревностно соблюдал эти правила, постоянно сопротивляясь. Драматичность таких натур, как Морозов (их называют закоренелыми), в том, что они, понимая неизбежность нововведений — прогресса ведь не остановишь, — видят отдаленные минусы, остро и болезненно переживают погоню за сегодняшними плюсами.

Морозов в районе был притчей во языцех. Лучшего примера «консерватизма» не знали. Он никак не хотел отказываться от содержания коров на навозе и самым последним, уже в семидесятых годах, настлал на фермах полы. Он дольше других лен продавал не трестой, а волокном — мяли и трепали всю зиму в колхозе. Он долго держался за трудодень и очень неохотно, в последнюю очередь, перешел на денежную оплату. Упорно сопротивлялся применению льнокомбайнов с очесом головок сразу на поле…

Областное начальство, наезжая в район и в который раз слыша об упрямстве Морозова, раздражалось: «Сколько можно терпеть этого чудака? Вся рота не в ногу, один Морозов в ногу. Смешно, понимаете ли». Районщики пожимали плечами: «Да ведь как не терпеть, если урожаи, надои, доходность, прибыльность — высшие в районе! Одиннадцать месяцев ругаем, в двенадцатом хвалим». Были у Морозова среди начальства, конечно, и защитники, но, так сказать, тихоголосые. Поддерживали втихомолку, а чтобы громко, с трибуны — ни-ни. Понятно, что и сам он отмалчивался, в драку не лез и цифрами, когда наступало время итогов, не потрясал, считая, что красноречивее пуда да рубля ничего нет.

О, этот мужицкий консерватизм! Как все перепуталось! Прогресс, оставляющий ниву голодной, — надо ли воздавать ему хвалу? Или прогресс ни при чем? А что при чем? Морозов содержал скотину на подстилке. Был навоз — был хлеб, менее ста пятидесяти пудов с гектара не брал. Скотина — навоз — хлеб — корма — скотина — извечный круг, золотое кольцо. Пол под коровой — этот первый вестник культуры и прогресса на ферме — выбил главное звено золотого кольца — навоз. И пошли, и пошли чередой, раз от разу все краше, все шикарнее, безнавозные фермы…

По делу ли сопротивлялся Морозов? Да, конечно, он думал о земле, предвидел последствия безнавозия. Но в том-то и дело, что полы на дворе вовсе не «выбивают» навоз. Сейчас, когда спохватились, и на полах научились «делать органику». Суть конфликта не технологического свойства, а социального. Прогресс, наседающий на Морозова, облечен властью, он директивен, Морозов же перед ним безоружен. Ему нечем воздействовать на директиву, потребовать машину, сохраняющую в неприкосновенности золотое кольцо. Так что вовсе не прогрессу сопротивлялся Морозов, никакой он не закоснелый, он целиком был за прогресс, не нарушающий, а увеличивающий силу земли. Поле нам диктует, а не мы полю, — опять и опять повторял он, обосновывая свое «упрямство».

А как любовно слушал он поле! Рано поутру, когда деревня еще спала, выходил из дому и шел за околицу. Отойдя на приличное расстояние и оглядевшись — не увидят ли со стороны? — он разувался и босиком шел через сизые от росы клевера, забирался в рожь, смотрел, щупал, вдыхал — всеми чувствами впитывал в себя земную благодать, чему-то радовался, чем-то огорчался и выпытывал и выпытывал у земли, чем она страдает, чего ей недодали, в чем обошли, обидели. И уж какие думы обуревали его в это время, никто не знает. Но думается мне, что именно такие безмолвные разговоры с полем укрепляли его дух и убежденность в своей правоте.

В районе знали о «чудачествах» Морозова. Пересказывали в кабинетах, как ходит по утрам босиком, как грозится вычесть из зарплаты колхозницы стоимость потерянного с воза льняного снопа, как снял с машины за ослушание своего сына-шофера, как вместе с бабами выходит по весне на поля с лопатой, чтобы спустить с озимей талые воды… Отчего так? Отчего кабинетный народ, управляющий сельским хозяйством, смеялся над тем, что делал  и с т и н н ы й  х о з я и н? Может быть, оттого, что кабинетные управляющие масштабнее мыслили и как проводники прогресса относили все это к мелочам? В самом деле, что такое потерянный с воза сноп льна или спущенная с сугористого поля снеговая вода по сравнению с полной механизацией полеводческого цеха? Пустячки. Чудачество. Рудимент мужицкого кругозора. И никому не приходило в голову, что за пустячками стоит отношение человека к земле, что и пустячки и масштабные проблемы одинаково формируют  п с и х о л о г и ю.