Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 69)
И на беседы с фельдшером меня хватило ненадолго. В его жизни много было поучительного, а интерес к чужой судьбе во мне, как в газетчике, еще держался, и я со вниманием его слушал, но мысль моя не находила отзвука — и опять скука…
Деревенское общение… Не оттого ли не вижу я сегодня у сельской интеллигенции тяги к общению, что очень скоро наскучивают они друг другу? Нет мысли. Есть заботы, есть огорчения и печали, есть какие-то радости, а мысли нет. Мысль — это не пересуды, а напряжение ума. В пересудах напрягаться не надо, повторяй, что слышал, да от себя что-нибудь прибавь — время убито, пошел домой с легкой головой. С умной беседы голову несешь полнехоньку и не вдруг с ней заснешь, а проснешься — и опять тянет встретиться. Именно т я н е т…
На втором году жизни в Усть-Дёрже к нам зачастили гости, и как раз те, в которых думы затворника нуждались более всего, — интеллигенты. Право, у меня не было ни малейшего умысла изучать своих гостей, я был рад им, но раз от разу они сами как бы подразделялись на группы, каждая со своими мыслями и своими интересами, и ты, которому приходится выслушивать всех, невольно начинаешь отличать, всматриваться, находить несхожести. Так вот в числе моих гостей были самые, пожалуй, жданные и симпатичные мне председатели колхозов, не менее жданные местные писатели, художники, журналисты, посещали и должностные лица, главным образом районного и областного масштаба, и, наконец, гости столичные. Последние были для меня открытием. Провинциальному газетчику если и приходится общаться со столичной интеллигенцией, то эпизодически, в служебной обстановке или как с земляками, а то и родственниками, а этого все же мало, чтобы составить определенное мнение. К тому же нашему брату провинциалу сильно мешает страсть к подражанию. Это какое-то чуть ли не природное свойство — внимать своему же земляку-столичнику разиня рот, принимать и перенимать на веру и без разбора. Конечно, столичный гость всегда более информирован, всегда несет какую-то новинку, в этом ничего удивительного нет, ведь столица — это мозговой центр, и все же лично мне в своих гостях показалось, что они весьма далеки от истинных забот народных. Наши мысли не сходились по многим и многим вопросам, в первую очередь — деревенским. Помню театрального режиссера, решившего ставить пьесу из деревенской жизни и приехавшего к нам консультироваться. Я пригласил знакомых председателей, и пошел у нас разговор на целый день, в ходе которого я понял, что у творческих работников накрепко засело какое-то литературное представление о деревне и деревенском жителе. Для них была открытием динамичность сельской жизни. Если выразить все их вопросы обобщенно, то они звучали бы так: «Когда же успел мужик?..» Когда успел так образоваться, что может рассуждать о таких материях, как государственная выгода, как проблемы экономики, как падение нравственности?. Слабое знание народной жизни объяснило мне одну, поначалу удивившую меня особенность столичных гостей — пристрастие к родословным. Они непременно осведомятся: а от кого ты род свой ведешь? Ну объяснишь им, мол, от кого же, как не от мужиков, и видишь: вянет их интерес к тебе. А когда представляют тебе нового гостя, обязательно и со значением вставят: «Потомок князей Г…» Так что в крохотной Усть-Дёрже я и на «потомков» нагляделся. Правда, каких-либо особых доблестей не заметил, люди как люди, но упоминание о предках, признаюсь, впечатление производило, по крайней мере поначалу. Во мне как будто вздрагивал некий мужицкий ген и тотчас ставил нас на разные доски, напоминал о дистанции между нами. Позже, когда в числе моих знакомых появятся потомки и князей, и графов, и дворян, я замечу во многих из них две черты: телесную хилость и умственную недалекость — и пойму, что родословные нужны им для престижности, чтобы фамилиями предков подчеркнуть свою значительность. Истинная значительность всегда скромна, пустота же, увы, спесива. Однако я не хочу быть понятым превратно: вот, дескать, как в нем говорит историческая неприязнь мужика к барину, а пора бы уж понять, что время переоценивает ценности. Я чужд сословной ограниченности, но не могу не замечать в надоедливом подчеркивании — потомок такого-то! — желания обособиться в некую касту «породных». Всякое умонастроение имеет свои причины. То, о котором говорю, есть следствие оторванности от народной жизни. Создавая новые человеческие отношения, мы обращаем взоры в прошлое, отыскиваем там полезное для сегодняшней созидательной работы, но, чтобы отличить полезное от бесполезного, надо знать, для кого и зачем отбираешь. Не знаешь — для кого, остается — для себя. Вот и тянешь из сундука бабушкин салоп…
Так обстояло с моими новыми знакомыми. Болея о разном, мы, естественно, не понимали друг друга. Но не все то золото, что блестит. Как раз в лицах неброских, без малейшей позы и саморекламы, я нашел натуры беспокойные и деятельные. Много часов проводил я в деревенской мастерской художника Т. за беседой, и были те часы и отдохновением и душевной зарядкой. Такие люди скромны, и нередко более пробивные оттесняют их от начатого ими дела, бьют в литавры и пожинают лавры. А они, скромные, отходят в сторонку, удовлетворяясь тем, что дело все-таки сделано. Признаюсь, такие люди мне куда более симпатичны, нежели деловые проныры.
И все-таки скажу: я не знаю более подходящей фигуры для душевной беседы о заботах народных, чем провинциальный интеллигент: писатель, художник, журналист… Все-то он знает и все понимает. Он не из «породных», он из народных. И боль в нем есть, и идеалы, и здравые проекты, но нет одного — страстности. Он вял, любит душевный покой и не любит ссориться с начальством. В жизненных осложнениях он легко отчаивается, не видит выхода и порою склонен разрешать душевный разлад лишь с помощью рюмки. А человек прекрасный, с врожденным чувством такта, с умением сопереживать, с постоянной готовностью поделиться последним! Глядя на своих друзей, я не раз дивился: как они, дети крестьянские (посему и должны бы быть людьми практической сметки!), умудрились перенять и унаследовать свойственную иным представителям российской интеллигенции этакую смесь критического ума и вялой души. Часто случалось так, что за моим столом встречались интеллигенты и хозяйственники и в запале спора последние спрашивали, что называется, в лоб: «Ну а вы могли бы наше дело вести? Как надо, вы советы умеете давать, а если попробовать самим — выйдет?» И первые честно признавались: «Увы, не выйдет». На моей памяти есть примеры тому, как критически мыслящий интеллигент оказывался неспособным вести не только колхоз, но и менее сложное дело. Но для души, повторяю, лучшего собеседника не найти. Я не только о себе говорю, сам-то я тоже недалеко ушел, но ведь и хозяйственники, о которых только что сказал, скорее изберут в собеседники такого интеллигента, чем делового сухаря. Что тут за загадка, ума не приложу.
А жизнь пищу давала для размышлений все острее. Она, жизнь, куда-то сворачивала, и там, куда сворачивала, похоже, был уклон, ибо все как-то ускорялось, катилось, спутывалось в клубок, в котором трудно было рассмотреть, где начало, где конец. Я уже говорил, что поле моих наблюдений было чрезвычайно сужено, но и на этом пятачке ясно различались тревожащие своей непривычностью явления: на глазах пустели деревни, на каждом шагу натыкался на бесхозяйственность, возникла и со скоростью пожара начала распространяться мелкая растащиловка, взрослые дети, бросая в деревнях престарелых родителей, куда-то уезжали, и жизнь в деревнях, словно береста на огне, сворачивалась, съеживалась — ни песен, ни стуку, ни детских голосов, в тишине и забвении она потихоньку, безропотно угасала. И жутким валом накатывала разгульность. Водка, водка, водка… Пили наезжавшие в охотничий барак таинственные компании, пили рыболовы на берегу и грибники в лесу, пили трактористы на меже, приезжавшие по дрова горожане, туристы, гости, присланные на сенокос шефы, доярки, пастухи, студенты… Казалось, сбросил люд российский невидимые путы и пустился в разгул. В один год в пяти окрестных деревнях — четыре удавленника и один самострел: допились до белой горячки. Всегда сдержанная, степенная деревенская женщина, эта вечная труженица и терпилица, вдруг словно распоясалась — пьянка да гулянка… Что это? Какая эпидемия разгулялась по России? Где причина? Что делать? Вопросы, вопросы, вопросы… Мы ищем ответы, предлагаем меры, мы жарко, до хрипоты спорим и… ничего не делаем. Ни с места.
— Ребята, — говорю я районным газетчикам, приехавшим ко мне проводить зональный семинар, — почему вы-то молчите? Бейте тревогу!
— Да мы пишем: иногда, кое-где, порой, имеют место… Будто ты сам в газете не работал…
Запуганные фразой «А что про нас скажут там?», мы набили себе в рот каши, мямлим невнятно: кое-где… иногда… случается… О господи, кто раскачает нас, кто двинет так, чтобы сразу стали мы людьми действия, а не краснобаями? Непонятно, совершенно непонятно это наше благодушие.
Наезжали в Усть-Дёржу и гости чиновные. За те годы, что мы не виделись, они выросли: деревенские начальники стали районными, районные — областными, а областные перемещались на своей площадке, изредка выходя на более высокую орбиту — движение вверх по лестнице шло безостановочно, и была заметна в этом движении одна особенность: поднимались дипломированные инженеры, агрономы, зоотехники, экономисты — дети индустриального века, технологи, сугубые прагматики. Они говорили только о деле, потому что это дело они ставили. «Вот сила, не чета нашему краснобайству, в ней энергия снятой с курка пружины, она не рассуждает, а переустраивает», — думал я, с нарастающим интересом приглядываясь к молодым энергичным людям. Однако, чем больше они разворачивались, чем дальше заходили в своих переустроительных планах, тем сильнее брало нас, гуманитариев, сомнение: туда ли они идут? Споры накалялись, они прорывались уже на страницы газет и журналов, превращаясь из дружеской пикировки в общественный диспут. Предметом спора в те, семидесятые, годы стала деревня. На поверхности его перекатывался на первый взгляд бесспорный вопрос: где лучше жить — в малодворке или в благоустроенном поселке? Но тут вот еще какое дело: спор шел не за круглым столом, когда стороны в равном положении, тут получалось так, что одни делали, другие, наблюдая дело, рассуждали. Прагматики выработали планы сселения и законодательно их закрепили в так называемых схемах районных планировок, гуманитарии же никакой силой, кроме аналитической мысли, не располагали. И надо к тому же учесть, что первые — это организация, исправно действующий управленческий аппарат, материальное обеспечение и т. д., а вторые просто-напросто одиночки, оружие которых абсолютно нематериально: чувство, мысль, слово. Наконец, на стороне первых была «тяжелая артиллерия» — сельский житель. Поставленный прагматиками вопрос именно так: «Где лучше?..» — сельским жителем был поддержан безоговорочно, и не словесно, а опять же делом — он ринулся из своих малодворок. Почему же тогда и против чего собирались витийствовать интеллигенты-гуманитарии?