Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 68)

Так и родились очерки, которые составят потом книжку «Я люблю эту землю» и с которых началось мое освобождение от «внутреннего редактора», приобретенного за два десятилетия газетной работы. Началось… А длилось, увы, не один год.

Теперь меня спрашивают: как писатель ты начался там, в Усть-Дёрже? Я говорю: не знаю. Рассказываю о преодолении «внутреннего редактора». Мне говорят: это и есть переход в новое качество. Возможно, и так. Но думается мне, не совсем так. Освобождение от стереотипа есть следствие, потребность, вызванная какой-то причиной. Причиной была мысль. Размышления. Проба осмыслить виденное. А мысли рождала, мысли направляла идея. Если нет веры, то и отстаивать нечего, сколько ни размышляй — все будет шелуха. Писательство — это борьба за идею, как и журналистика, только оружием более сложным, обращенным не столько к разуму, сколько к чувству. В этом смысле, то есть в смене оружия, может быть, и так: как писатель начался я в Усть-Дёрже. А если в смысле веры — то задолго до того. Не очень вразумительно? Ну да, конечно, писательство — это словотворчество, идейным бойцом ты можешь быть на любом, как говорится, рабочем месте и тем не менее не стать писателем. Ну а безыдейное словотворчество — это писательство? Нет, я не могу согласиться, что писателем можно считать каждого, кто научился «литературному письму».

В первую очередь это относится к публицистике. Вот уж где немыслима нечеткость позиции, тут прямо объявляй, во что веруешь. Вторую половину семидесятых годов я считаю временем проблемной деревенской публицистики, и вызвала ее российская деревня: критическое положение, в котором она оказалась, и правительственные меры по его исправлению. Были громкие имена и до этого, было писано о целине и Кубани, Поволжье и Украине, Молдавии и Прибалтике, многие статьи и очерки справедливо отнесены к публицистическим образцам, и все-таки они не вызывали того всеобщего резонанса, какой возбудили в обществе очерки о российской деревне. Не стало равнодушных, «нечерноземщики» разбудили даже тех, кто далек был от деревенских проблем, ибо речь в глубинной своей сущности шла не о ведении сельского хозяйства, а о положении деревни. Темой публицистики становилась социальность. Выкристаллизовывалась она, конечно, не сразу, понадобилось какое-то время, чтобы за хозяйственными неурядицами разглядеть явления социального плана.

Спрос на «нечерноземную» тему в редакциях и издательствах резко подскочил, ни одно печатное издание не хотело остаться в стороне от главного фарватера. Владеющие пером оборотились лицом к российской деревне и тотчас увидели эти самые хозяйственные неурядицы. Их не надо было долго разглядывать, вникать в причины, искать ответы — все лежало на поверхности. И пошел поток «проблемных публикаций». Какой бы стороны деревенской жизни ни касались авторы, везде наталкивались на проблемы, о них, естественно, и писали. Это надо было, очень надо. И напрасно, по-моему, критики всполошились, забили тревогу, что за проблемой потерялся человек. Проблема готовила почву. Будила общественную совесть и формировала сознание, суть которого потом лаконично выразит газетная рубрика «Подъем Нечерноземья — всенародная забота». Критики могли бы заметить, как разветвлялась проблема, захватывая, поднимая все новые и новые пласты нашей действительности, на первый взгляд не имеющие касательства к деревне, но под исследовательским пером публицистов обнаруживающие все признаки первопричины. И вырисовывалась картина совсем не локального, не регионального характера, в главком своем образе — застое, инерции, благодушии — картина оказалась всеобщей. Мы это видим теперь, в середине восьмидесятых, когда партией и государством принимаются меры по самому широкому фронту проблем.

Другое дело, что в проблемной публицистике много было вторичного, повторного, поверхностного и, прямо скажем, серятины. Ну это уж издержки, неизбежные во всяком большом деле. А одна из причин, на мой взгляд, в том, что в писательском корпусе не оказалось сильного резерва публицистов, который по всем правилам воинского искусства следовало тотчас бросить в прорыв. Резерв отбирается и формируется, как говорится, в ходе наступления, и дала его провинция — местные газеты и областные писательские организации. Эти силы, покопавшись какое-то время в проблемах, освоив, говоря тем же языком, свои плацдармы, очень скоро обнаружили главное направление боя — человека в проблеме. Да, именно сюда следовало направить все силы исследовательского таланта. И сегодня, читая журнальные публикации этих авторов, я радуюсь их все более пристальному вниманию к человеку.

А потом и то еще сказать — это критики следят за периодикой, видят повторы, в которых иным чудится смакование недостатков, и оттого морщатся: ну сколько можно писать об одном и том же? До читателя же доходит, дай бог, одна десятая опубликованного, а до сельского и сотая едва ли, так что для него и повтор — откровение. Лавина проблемных статей и очерков имела и то результатом, весьма отрадным и полезным, что они разбудили потребность в районном звене управления в критической мысли. Это звено я знаю лучше других и скажу, что там крайне мало людей, склонных к самостоятельной мысли, и если они начали читать, а кое-где и обсуждения устраивать, значит, и повторы пошли на пользу. Меня самого не раз приглашали на такие конференции, и я говорю не с чужих слов: разбуженная мысль — вот главная заслуга массы проблемных публикаций. И еще вот что я думаю: проблемная публицистика надолго. Ее просто не может не быть, ибо таков этап развития нашей экономики и общества.

Сложнее, на мой взгляд, с социальностью. В этой области хороших исследований пока мало, публицисты подступают к теме как-то робко, боязливо, с оглядками на авторитеты и догмы. Я уже говорил об этом свойстве провинциальных газетчиков, то же, по-моему, относится и к писателям. А рано или поздно в эту, как бы запретную, область — кто же такой есть сегодня наш человек? — влезать придется. Придется, к примеру, выходить на дорогу через хлебное поле и там искать ответа на вопрос: почему мостить дороги булками совесть никому не мешает? Ответ нужен, и поскорее, чтобы с наименьшими отклонениями идти к цели.

18 декабря 1984 года

Вчера принесли бандероль из Курска, от Евгения Носова. Прислал для литературного музея «Усвятских шлемоносцев», письмо и фотографию военных лет. Пишет, что это — единственная, за всю войну сфотографировался один раз, и то в госпитале, куда заглянул бродячий фотограф. «Все было так, — пишет, — как в рассказе „Красное вино победы“».

А я вспомнил, как где-то на Смоленщине в сорок втором прямо в окопе меня снимал фотограф — на партбилет. Много лет спустя, когда выписывали мне партбилет нового образца, я попросил окопную фотографию на память, на ней был молоденький солдат-замухрышка, долго хранил ее, но, увы, не сохранил. И что же удивительного в том, что, когда нас просят показать, какими мы были на войне, нам показать нечего… Так что спасибо тому бродячему мастеру, который заглянул в ваш госпиталь, Евгений Иванович. А тебе спасибо за понимание. Ты знаешь, Женя, у меня такое чувство, что вот мы старые солдаты и сейчас слышим друг друга по-особенному, как  т о г д а: услышал голос из соседнего окопа — спешишь на помощь. Солдатский слух — это совершенно особое умение слышать друг друга, не ухом, а душой.

Написал своему корреспонденту А. письмо с оценкой его произведения. Оценка, к сожалению, неутешительная. Сколько за последние годы пришлось перечитать молодых авторов, и у всех одна беда — незрелость. Не столько литературная, сколько житейская. Вот тут еще одно размышление по поводу публицистики напрашивается: можно ли в молодости стать публицистом? Ну, скажем, в 25—30 лет? Нельзя. Нынче у них нет опыта, такого, из которого родится боль. А без боли сказать нечего, будешь повторять других, и читатель останется равнодушным. Публицист начинается тогда, когда боль просится наружу, и не криком просится, а своей мыслью, тогда боль гражданина и мысль умудренного жизнью дадут сплав, способный вызвать ответные чувства и позвать к действию.

22 декабря 1984 года

Начался зимний солнцеворот. Погода стоит вьюжная. Уже не раз примечал: если в дни солнцеворота вьюжит — лето будет мокрое.

А примечать начал опять же в Усть-Дёрже: обнаружилось, что моя болезнь очень чутко реагирует на погоду. Так что волей-неволей научишься предугадывать.

Усть-Дёржа разбудила тягу к умной беседе. В деревенской тиши мысль особенно остро нуждается в собеседнике. В соседней деревне доживал свои годы старик фельдшер. В первую зиму мы с женой ходили к нему на уколы. Становились на лыжи и шли прямо через поле. Старик кипятил на газовой плите шприцы, старуха ставила чай, топилась голландка, оттаивали замерзшие за ночь окна, и неспешно текла беседа. Старик не читал современных книг — где ему взять их? — лежали на этажерке сочинения Григоровича, Успенского, Слепцова, я просил почитать, уносил с собой и вечерами окунался в прошлый век. В городе мне наверняка не хватило бы терпения и отложил бы на третьей странице, а деревня располагала, и я погружался в медлительную, тягучую жизнь мелких помещиков и мужиков. И все-таки не дочитал: скука… Лучше пойти к соседу и поспрашивать, что нового в колхозе.