4 декабря 1984 года
Есть такое выражение: «Дело засасывает». Действительно, трясина: начнешь — и потянуло, потянуло, глядь — и ушел с головой. Кажется, меня засосала «культурная проблема деревни». Написал две статьи: в «Правду» и в «Художник РСФСР». Как все-таки медленно поворачиваемся мы на зов потребности, как тяжек груз инерции на плечах!
Из Союза художников, от Анатолия Тюрина, пришло письмо: 22 картины общей стоимостью 12 тысяч рублей для нашей галереи отобраны, надо приехать и получить. Письмо отдал директору, тот собрал своих помощников — решают, кого послать. Посылать надо «искусствоведа», а она — учительница, по инструкции не члену совхоза нельзя оплачивать командировку — сидят и толкут воду в ступе. А речь-то о 15 рублях! Поразительно, до чего люди запуганы инструкциями! А районные власти? Ведь я так и не добился, чтобы художнику, ведущему детскую изостудию, оплачивали проезд — 14 рублей в месяц. Нам предложили выход: повысить плату за обучение, то есть пусть проезд оплачивают родители. В то же время молодоженам дарим телевизоры, серванты и холодильники, а они на тысячу рублей водки покупают — полдеревни пьянствует!
Это какое-то бедствие — мелочные запреты! Путы на каждом шагу. Мыслимо ли в таких условиях вести дело разумно, с наибольшей пользой? И как «высокие финансисты» не поймут простейшей истины: чем больше запретов, тем больше «нарушений»? Это же не что иное, как война с разумной хозяйственностью, с инициативой, с самостоятельностью. Жизнь — не пехотная рота, по единому шаблону не построишь. А вот же пытаются! И в результате — безвольный, серенький, запуганный сельский руководитель. В результате — непреодолимая инерция, нежелание делать дело лучше, выгоднее, интереснее. И ведь резона-то абсолютно никакого! Дал кредит — так дай и право им распорядиться, но нет, обязательно растабличат, что можно, что нельзя, а кому же виднее, как не хозяйственнику, где у него дыра, которую надо латать. Нынче в соседнем совхозе по морозу мужики вышли на болота косить осоку, — корове в ноябре уже нечего положить. Место такого руководителя — скамья подсудимых, но к нему, оказывается, претензий нет: он все делал правильно, ни единой инструкции не нарушил — и спокоен, как бог.
Под покровом мелочных запретов все в человеке засыпает, увядает, и вырабатывается тип бездеятельного, безответственного работника. Попробуйте такую инерцию преодолеть! Вот наша галерея… Ведь буквально ни одного пустяка не решить без преодоления чьего-нибудь сопротивления. Это ж черт знает сколько надо иметь упорства! Что уж говорить о хозяйственной деятельности, там вообще шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на какой-нибудь ограничительный столб.
Система ограничений и запретов, естественно, требует массу контролеров и ревизоров. Штатный ревизор, сам хозяйства не ведущий, абсолютно глух к хозяйственной целесообразности. Чего ему болеть за коров, которым в ноябре нечего в кормушку положить, он и на ферму не пойдет, его забота — ажур в бумагах. Истинный контролер — сам работник, коллектив работников, когда в итогах хозяйствования — его личный интерес, его прибыль или убыток, он и запретит и разрешит с умом. Так было когда-то в колхозах: председатель испрашивал разрешения у коллектива. Но и над ним контролеров уйма.
Областная газета напечатала очерк о начальнике мелиоративной колонны. По стилю сочинения, не глядя на подпись, в авторе узнаешь женщину. В газетах, радио, телевидении уже довольно заметно воцаряется «женский» стиль: слащавость, восторженность, красивость словесной вязи и мешанина понятий. Начальник, колонны аттестуется как тип современного руководителя. Что подразумевает автор под этим определением? «Деловые качества: волю, ум, здоровое честолюбие… Он нетерпим к лодырям, советуется с коллективом, заботится о быте и культуре, играет в баскетбол, участвует в спортивных соревнованиях, читает книжки…»
Не знаю, кем был дед героя, но допустим, что первым председателем артели или первым директором МТС, и спросим: а был ли дед современным руководителем? Конечно. Для своего времени каждый по-своему современен. Так же был деловит, обладал волей и умом, не терпел лодырей и был любителем конных скачек или кулачных драчек. Современен не только деловой руководитель, но и тот, который, соблюдая все уложения, оставил коров без сена. Время формирует и того и другого, и соблюдающего инструкции и ломающего их. Не будь первого, не было бы и второго. Так что одному выдавать аттестат современника, а другому отказывать — это нелогично. Вот с точки зрения будущности — другое дело. За инициативным и самостоятельным будущее, ибо он есть носитель творческого движущего начала. И, утверждая данный тип руководителя, мы, следовательно, отрицаем все, что помогает существовать послушному и безвольному и что преодолевает деятельный, то есть систему мелочной опеки. Так вот, автору сочинения о современном руководителе не кружева словесные вязать бы, а описать способы преодоления всевозможных ограждений, в процессе которых формируется характер и приходит зрелость мышления. Это было бы поучительно и для безвольных хозяев, и для невольных стражей консервативности.
Ограничения и запреты в хозяйственной деятельности, сколь бы разумными они ни казались, в сущности своей есть консервация застоя, они обрекают хозяйства на минимум кислорода: дышать можно, но барьеров брать и не думай. А если кого-то дело засосало и он берет барьер за барьером, можете смело считать на его победном пути опрокинутые или обойденные столбы-ограничители, если они в самом начале не обернутся для него тростью Фразибула[1].
7 декабря 1984 года
Светлая лунная ночь. Половина третьего. Сон как оборвало: разбудила мысль. Вот странная штука — ты спишь, а мозг работает, и когда мысль созрела, она будит тебя. Просыпаешься — и пошла раскручиваться. Мысль, родившаяся во сне, прогоняет сон. Что разбудило сегодня? «Деревня как материк профессионального универсализма кончилась». Как это могло сложиться во сне, не понимаю. Начал раскручивать — и пошло, и пошло… Но — останавливаю маховик: погоди, на бумагу рано, мысль теперь не уйдет, она уже в тебе и будет жить, разветвляясь, как выклюнувшее из семени дерево, только дереву нужны годы, а мысли… хотел сказать — часы, недели, но остановился. А разве эта мысль сегодня родилась? Она всего лишь новая почка на дереве, которое ветвится во мне целые годы, а когда выклюнулась, и сам не знаю.
Так вот и вернулся опять к Усть-Дёрже: что-то похожее началось там, другого места память не подсказывает. Наверно, можно сказать так: до Усть-Дёржи пахано да сеяно, а в Усть-Дёрже начало всходить, и взошло дерево, которое ветвится до сих пор. Если так, то надо вспомнить, как это было.
Если не считать родного Верховинина, то в моей жизни было две деревни, в которых я жил подолгу: в Глембочине под Себежем — пять с половиной лет, в Усть-Дёрже на Волге — почти восемь. Надо бы отнести к ним и третью — сегодняшние Борки, но это особь-статья, и о ней, коль будет надобность, разговор впереди. Глембочино — худо ли, хорошо ли — я описал, об Усть-Дёрже еще и двух слов не сказал. Ну так вот, есть на Верхней Волге древние города-крепости Зубцов и Старица, через них шла старинная, ныне почти заброшенная (поддерживаются лишь участки) дорога на Тверь и на Москву. Верстах в пятнадцати от Зубцова она по каменному мосту перепрыгивает Дёржу и через леса бежит к Старице. Если, перейдя мост, свернуть налево и идти берегом Дёржи, то через пятнадцать минут увидите шесть изб и голубой тесовой барак — пристанище охотников. Барак с точки зрения деревенской архитектуры поставлен непутево, с каким-то вызовом к традиции: с холма, с опушки лесочка, отворотившись от деревни, глядит фасадом на Волгу. Он тут как инородное тело, ну да постройки такого назначения, сколько я их ни видел, никогда не вписываются в общий строй, они уединяются, как страшенные эгоисты, не считаясь ни с чем и ни с кем, было бы самим удобно. Однако для деревни барак имел немалое значение, и упомянуть его еще придется.
Теперь приглядимся к избам. Они стоят в рядок — пять, как обычно, тесно, придворок к придворку, а шестая поодаль, отскочила на самый край, к Волге. Старые дуплистые ивы да забурьяненные бугорки печин, если всмотреться, подскажут, что эти шесть изб поставлены на месте былой деревни в два посада. Та, что на самом краю, — в ней жила одинокая баба Груня — поставлена первой, из блиндажных накатов, в ней обитала вся деревня, человек двадцать женщин с ребятами. Через какое-то время приехали солдаты и поставили в ряд четыре, из пиленого бруса, с хлевами, с сенями, просторные дома. Вскоре вернулась угнанная в Германию одинокая женщина, и, как видно, с деньгами, — наняла плотников и пристроилась в рядок пятой, но большого дома ей было не осилить, получилась просто избушка с сенями. Больше желающих строиться не нашлось, на том Усть-Дёржа и остановилась.
Держалась она, надо сказать, долго, лет тридцать. Первое время, вместе с деревней Новой, составляла отдельный колхоз, были поставлены и коровник, и свинарник, и конюшня, потом началось укрупнение, скот угнали, а люди — кто куда: дети — в города, мужики помоложе — в село, старухи — на погост. Умерла и хозяйка пятой избы, которую унаследовала сестра покойной, переехала из другой деревни, годик пожила — скучно показалось, собралась уезжать. Эту вот избенку, к тому времени изрядно обветшавшую, и удружил мне, болезному, Борис Иванович, председатель колхоза.
