Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 66)
Тут я, пожалуй, опять на орехи заработаю от критиков — попрекнут патриархальщиной. Это уж как пить дать, начнешь новое со старым сравнивать и, не дай бог, сравнение окажется не в пользу нового — тотчас тебе и выдадут аттестацию: патриархальщик. А не возьмут себе труда подумать, что новое потому только и проигрывает, что не готовимся мы к нему, не предугадываем, и застает оно нас врасплох, голенькими. Но признаться в этом не хотим и хвалим во дне грядущем все подряд, чохом.
Сравнение, которое собираюсь провести, касается соотношения дома и службы. Оно, как вы увидите, прямо вытекает из того факта, который два дня назад, во сне, мозг мой облек в странную фразу: «Деревня как материк профессионального универсализма кончилась».
Полвека назад моя родная деревня Верховинино могла жить почти без связи с внешним миром. Мой отец, как и мужики-соседи, пахал, сеял, косил, плел лапти, делал кадки и бочки, сани и телегу, выделывал овчины, трепал лен; мать пряла, ткала, шила, выращивала огородное, доила корову, стригла овец, жала хлеб, лечила скотину; только хлеб возили молоть на мельницу да коня подковать водили в кузницу, которые в своей же деревне и были. Мои родители соответствовали званию крестьянина, которое как раз и подразумевало профессиональный универсализм. Он долгие годы был характерен и для колхозной деревни: любой мужчина, любая женщина могли делать любую работу — все они были по профессии крестьяне. Первое, самое значительное выделение из этой профессии произошло с приходом в деревню трактора — появился тракторист. Потом — счетовод. Потом — доярка, свинарка, птичница, конюх. Последние, впрочем, на первых порах еще не были профессией, их обязанности каждый мог исполнять. Счетовод же сразу стал профессией. Без агрономов и зоотехников тоже обходились: председатель и бригадиры сами справлялись, они же, в свою очередь, тоже не были незаменимыми. Но технический прогресс неумолимо требовал профессионализации. Год за годом, как весенняя льдина под солнцем, таял деревенский универсализм — и растаял целиком: ныне без специальной подготовки работают только на своем подворье — последнем островке универсализма.
Узкая профессионализация повлекла за собой отделение службы от дома. Получилось на фабрично-заводской манер: дом домом, служба службой, по дороге между ними человек переходит из одного качества в другое. В крестьянстве этого не было, крестьянин находился в одном состоянии и профессионально и психологически: поле и подворье были нерасторжимы, составляли продолжение одно другого. Теперь сельская женщина говорит: пошла на службу. Она оператор на птицефабрике или на молочной ферме или агроном, экономист, ветврач, воспитательница в детсаде, прораб и так далее, и ее служебная функция никаким концом, кроме зарплаты, не связана с тем, что она делает дома. Тоже и мужчина: поставил трактор, выключил сварочный агрегат, остановил токарный станок и пошел домой, скинул спецовку и — настраивайся на новую волну.
Если для фабрично-заводского рабочего это естественно, иного он и не знал, то для крестьянина — перелом всей его психологии. А психологический перелом требует времени, он всегда драматичен. Встает вопрос: а что же дома? Каков у человека интерес, в чем потребность? Конечно, есть категории работников, которые, как говорится, и дома не выключаются, чаще всего это управленцы, у них и день ненормирован и обязанности не «от» и «до» — за все в ответе, но число их невелико. Большинство же так: кончил службу — выключился. Если взять, к примеру, наш птицесовхоз, в котором все строго нормировано, то получается: рабочий находится в «выключенном» состоянии более 120 часов в неделю, разумное заполнение которых и есть новая для деревни проблема «дом — служба». К концу семидесятых годов она заявила о себе уже достаточно остро, но возникшие продовольственные затруднения и принятые по ним государственные меры несколько приглушили ее. Поощрение личного подсобного хозяйства, использование подворья как своего рода филиала общественной фермы повели к росту поголовья на своих дворах, и исчезнувшая было крестьянская забота снова поселилась в доме. Любопытно, как она возвращается и что возвращает человеку. В одном подмосковном совхозе, специализированном на выращивании племенных телок, многие рабочие откармливают по договорам в своих хлевках мясных бычков. Дирекция предложила брать и телочек. Желающие нашлись. Одна семья растила, растила да так привязалась, что попросила продать ее в личное пользование, и стала эта телочка коровой, а жизнь семьи — я слушал и хозяйку, и хозяина, и детей — наполнилась новым содержанием: то не знали, куда время деть, а теперь всем забота, общий интерес и дружность. Я тут ничего нового не открываю, всем это известно и понятно, и делаю упор на нематериальной стороне дела потому, что мы все еще озабочены только производством и не очень внимательны к вызревающим в этом производстве отношениям, к самому человеку.
Я сказал, что возвращение скотины на подворье приглушило проблему внеслужебного занятия, но не сняло ее целиком и не снимет, ибо будущее, надо полагать, не за подворьем. Я рассказывал о могилевском колхозе «Рассвет» имени Орловского, так вот там уже много лет своих коров не держат, молоко получают с общественных ферм — по два литра на трудодень. С пристрастием, расспрашивал я колхозников, на какие дела тратят они свободное время. Ну для молодых занятий достаточно: прекрасный культурно-спортивный комплекс, многие учатся, богатые личные библиотеки, общественная работа… Для стариков огородики под окнами… Словом, проблемы вроде бы особой и нет. Но как-то неуютно мне стало, когда председатель — помните, я приводил его слова — сказал: «А чему хорошему дети научатся в семье, скандалам, пьянкам?..» И грустное раздумье уловил я в словах секретаря парткома: «Знаете, я человек общительный, люблю быть на людях, но перестали у нас собираться. Бывало, каждый вечер на улице посиделки, а теперь все по домам, уткнутся в телевизор и сидят часами…»
Речь-то у нас не о развлечениях, которые в первую очередь выдвигаются, как только заговорим о свободном времени. Хотя и о них надо сказать, мало еще в деревне возможностей развлечься, и все же дело тут легче поправить, по крайней мере, внимание, как говорится, к проблеме приковано, и надеяться можно. Я веду речь о з а н я т и и. О неслужебном полезном занятии. Ибо занятие есть забота. Она, и только она, способна возвышать человека, делать его жизнь наполненной, одухотворенной, праздность же — никогда. Праздность — это путь к духовному обнищанию.
Тут я снова вернусь в Усть-Дёржу, потому что мне не дает покоя… топор в руках усть-дёржинца. Почему, задаю я себе вопрос, раньше, когда деревня еще не обнаруживала признаков умирания, никто из жителей не трогал березников на траншеях, таким красивым кольцом окружавших деревню, а как только начали дворы пустеть, так и топор ринулся валить березы? Какой сдвиг, какой излом произошел в душах людей? Уходим — и красоту с собой уносим? Было бы при нас, а после нас хоть потоп? Ведь Усть-Дёржа не умерла, она перестала быть деревней, стала чем-то вроде дачного селения или садового кооператива, но люди-то в ней все равно живут, и избрали они это место именно за красоту, так за что же березы под топор? Ну ладно, допустим, усть-дёржинцев оправдывает старость: в лес уже не съездить, руби что ближе, а в других деревнях, где и здоровых мужиков хватает и времени у них достаточно, почему тут в полях и лесах, на лугах и водах черт ногу сломает — до того они не прибраны, захламлены, загажены? Вот занятие, вот забота — о сфере своего обитания! Кончил службу — займись полезным делом: зарыбляй озера, сооруди водоем, убери валежник, наделай кормушек зверью, ведь для себя же, для своего удовольствия и своей пользы. А разве привести свое село в культурный вид — не забота, ведь бурьяном заросли, стыдно смотреть. Так много дел на нашей земле, что и детям и внукам хватит, и как-то далее неудобно говорить о времени, которое не знаем, куда деть. Не знаем потому, что не задумывались. Мы так заняты ростом производительности труда, что забываем подумать, а что же произойдет, когда поднимем ее на небывалую высоту. Или считаем, что эта задача не очередная? Так сани-то готовят летом, а не тогда, когда снег выпал.
Узкая профессионализация упрощает земледельческий труд до службы, до исполнения операции или вида работ. Это — для индивидуума. Для коллектива же — наоборот, усложняет. И сложность тут более психологическая, нежели профессиональная. Возьмем, для примера, сенокос. Практикуют так: сеяные травы косят звеньями, естественные — индивидуально, то есть распределяют участки или дают задание в сухом сене по семьям или дворам. Эти два способа есть прошлое и настоящее сенокоса. Во втором случае хозяин двора косит, сушит, сгребает и стогует. Не обязательно вручную, если он тракторист и какие-то участки позволяют пустить косилку и грабли, обязательно этим воспользуется. Но суть все равно остается: рабочий от начала до конца выполняет все работы, сам все рассчитывая и на себя полагаясь. В том же случае, когда косят звеном, положение иное, каждый делает свое дело: один на косилке, другой на граблях, третий на волокуше или пресс-подборщике, четвертый на стогометателе… Взаимозависимость и взаимоответственность работников налицо. Впрочем, что тут долго объяснять, читателю, знакомому с заводским конвейером, все понятно: работа упростилась, психологическая нагрузка увеличилась. Не совсем понятно тут может быть только одно: сельскому работнику к такой нагрузке надо привыкать, пока не выработает в себе заводской психологии. А это — ломка. На моих глазах такую ломку пережили доярки. Были они в полном смысле животноводами-универсалами: доили, кормили, убирали, к быку водили, теленка принимали, выпаивали, и вдруг — оператор машинного доения, только доить, к тому же в одном из цехов: растела, раздоя, товарном… Корова, что называется, переходит из рук в руки, и сколь же надо быть каждой работнице добросовестной, чтобы вся ферма работала четко и продуктивно! Ох как трудно давалась животноводкам психологическая перестройка!