Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 63)
Пробуждающаяся от зимнего сна природа, ярое солнце на чистом небе, дышащая паром и ожидающая семян земля и отрешенный от мира человек — могли ли они существовать каждый в своем состоянии? Нет, человеку не устоять. Как бы ни угнетена была его душа, а коснется и ее оживляющий сок земли, отворит глаза и уши, разбудит увянувшую мысль. И мысль, свободная от служебных, житейских и прочих забот, устремится к постижению природы.
Ничего похожего не было в моей жизни, а ведь вся она, можно сказать, прошла среди лугов и нив, у вод и лесов. Чему бы дивиться и что постигать? Чуть не полсотни весен хранила память, что даст еще одна? А вот же дала! И такое, чего не было во всех предыдущих, — полную слитность. Хотя я и сказал — жил на природе, однако не в буквальном смысле. Городской образ жизни успел заглушить во мне детские и более поздние ощущения, генератором мыслей и чувств был город, его люди, его ритмы, а теперь вот в Усть-Дёрже средой обитания и источником мыслей и чувств стала природа, только она одна, ибо ничто другое не занимало ум, не волновало душу, — и во мне вдруг возникло ощущение, что я тут не посторонний, не откуда-то взявшийся, а такая же часть природы, как вода, как лоза, сотворен ею и повинуюсь ее законам, что я вовсе не господин над нею, как мнилось мне из окна городской квартиры. Это и есть полная слитность. Выброшенные на берег льдины, усеянное звездами ночное небо, росы и туманы, березняки, словно белостенные с зелеными куполами храмы, заросли иван-чая на старых траншеях, неумолчный шум речных перекатов, цветущие яблони и крикливые галки, птичьи песни и звенящая тишина — все это стало теперь, выражаясь трафаретно, моим наполнителем, предметом внимания и объектом изучения. Красотой и величавостью оно распирало душу, вливало что-то такое, от чего душа трепетала тончайшими оттенками сладостных ощущений, а мощью своих таинственных законов всецело захватывало ум, понуждая его к постижению таинств.
Я взялся за перо, чтобы по въевшейся привычке газетчика остановить на бумаге мгновение. А то, что давала, чем насыщала меня теперь природа, действительно походило на импульсы: толчок — и озарение, иной раз столь краткое, что не успеешь облечь в слово, как оно уже исчезло, и тогда начиналась изнурительная погоня за ускользнувшей вспышкой — она была свежей, яркой, и так хотелось нарядить ее в красивую словесную одежду. Бывало, что и дни уходили на погоню, но озарение не возвращалось: не было повторения тех обстоятельств и состояния, что породили вспышку, я понял, что мгновения неповторимы, и стал носить в кармане блокнот, и со временем выработалась своеобразная технология удержания: заносил слово-два в блокнот, а потом садился к столу, клал перед глазами запись и усилием воли возвращал себя в те обстоятельства и состояние и искал форму выражения, то есть кроил словесную одежду. Иногда получалось, иногда никак. Но великое дело — тренировка. Худо ли, хорошо ли, но научился останавливать мгновения, на бумаге они укладывались в полстранички, а то и в несколько строк. А потом… Потом я вспомнил случавшийся в среде газетчиков спор: одни утверждали, что написать можно обо всем, на что падет глаз и укажет палец, другие говорили, что это чушь, и не видели в этом смысла. Из простого любопытства я попробовал разрешить спор: можно или нельзя, есть смысл или нет смысла. Я выбирал «объект» и подолгу глядел на него. На спуске к реке росла старая, уродливая сосна, а чуть поодаль стройная, молодая береза. Под сосной тропа; к стволу прибита жердь-поручень, несешь воду на коромысле — опираешься; сосна кроной свисает с берега, образуя шатер, под ним трава вытоптана — рыболовы укрываются от дождя и солнца; толстая, губчатая кора сосны изрезана ножами — вырезали на поплавки. Всем нужна старая, уродливая сосна, потому и проложили к ней тропу, а к красавице березе идти не за чем… Или обыкновенная полевая дорога, наезженная дедами и прадедами. Приглядитесь, как она проложена: ни одним колесом не захвачена нива, пригодная для хлеба. И гляньте теперь на машинную дорогу: она не признает нив, а только прямоту и ровноту… Или зимний бор после снегопада. Отчего под старыми соснами земля усыпана ветками, а под молодыми — ни хвоинки? Ветви старых сосен похожи на раскрытые ладони, снег на них ложится сугробами, и они не выдерживают, обламываются. Молодые же пропускают сквозь хвою. Так это же свойство старости — копить и жадничать, а у молодежи — все сквозь пальцы течет…
Для себя я разрешил спор: да, написать можно обо всем, на что падет глаз, если глаз родит мысль, а мысль найдет слово. Это занятие от безделья привело в конце концов к тому, что я понял смысл созерцания: из неодушевленного я извлекаю чувство, как будто в сосне и камне, в воде и облаке, в цветке и колосе скрыто нечто родственное мне, надо только разглядеть и извлечь, и тогда оно обогатит меня, причем это «нечто» столь богато, что никогда не повторяется, всякий раз поворачивается ко мне иной стороной и рождает иное чувство. Я очеловечиваю неодушевленное, и оно становится источником моих чувств и мыслей. В этом и есть великая сила воздействия природы на человека.
Так появились «Раздумья», которые потом мои редакторы назовут
В обиходе «созерцатель» — далеко не похвальная характеристика, а между тем умение созерцать — редкая способность, не каждого и научишь. Однажды в поселке Криничный, под Мозырем, мне показывали картинную галерею. Под нее заняли бывшее школьное здание — восемь небольших залов, — уютное, тихое, оно стояло посреди полей в молодом парке, насаженном когда-то школьниками. Живопись была представлена богато, и этому можно было дивиться, но более, чем живописи, дивился я словам секретаря горкома, сказавшего, что здесь, у галереи, они хотят создать сад камней. «Зачем?» — не удержался я от вопроса. Секретарь пожал плечами, словно его обидела моя непросвещенность, и как-то нехотя обронил: «Пусть созерцают…» А ведь зря он так-то, лучше бы горячился, доказывал, сколь необходимо сегодня человеку умение созерцать. Пусть будут камни, пусть будут цветы, струи воды, лишайники, коряги — во всем скрыта поэзия, все способно пробудить чувство и мысль, надо только пожелать. Но как настроить себя на желание?
В Усть-Дёрже я, пожалуй, впервые разглядел со всем вниманием иного современного горожанина, выехавшего «на природу», и поразился примитивности его желаний и бездумности поведения. Он ничегошеньки не воспринимает. Спросите его вечером, когда вернется домой, что он получил, — не скажет, если не считать избитых «Хорошо отдохнул» или «Ох и надышался кислородом». А я имею в виду «чистых любителей», не «добытчиков». Последние ясны как стеклышко, им не до созерцания, им — скорее набить рюкзак, ведро, корзину, а любитель все же для души ищет, и вот оказывается, что найти не умеет. Ему нужны крупные объекты — целые ландшафты, чтобы лес — так уж лес, река — так уж река, к мелочам он невосприимчив, деталей не замечает. Встречаясь с такими любителями, я заметил, что это качество, довольно уже стойкое, успел привить им туризм. Машинные скорости поглощения природы. Исключительно редко встречались среди них склонные к разглядыванию, я уж не говорю — к созерцанию. Однако ж вот что любопытно: понимание-то есть! Понимание чужого созерцания. Газета года три печатала мои «Раздумья», и я немало получил отзывов, свидетельствующих о созвучии наших чувств и мыслей. Выходит, другого понимаю, а сам не умею — вот загадка. Я долго ломал голову, пока не понял: все дело в состоянии. Стоило мне выйти из «усть-дёржинского состояния», нарушить ту самую слитность, и я утратил способность к разглядыванию, умение созерцать. И теперь вот, живя в лесу, у самого озера, так, что «природа» начинается у самого крыльца, я не могу, как ни силюсь, написать десятистрочной миниатюры. Такая же вода, такой же лес не рождают во мне таких чувств и таких мыслей, как прежде, они рождают иные, более утилитарные, рационально-хозяйские, потому что пребываю в другом состоянии — в состоянии озабоченности людскими делами.
Так, может быть, деятельному человеку и не надо оно, это созерцание, пусть остается уделом пенсионеров, как награда за упущенное наслаждение? Думаю, что надо, иначе зачем бы мозырский секретарь горкома затевал сад камней; зачем бы друзья, приезжающие ко мне из шумных городов, усаживались над озером и подолгу глядели на угасающий закат, сидели б себе за столом да горячились в спорах; зачем бы деревенские мужики после трудового дня торчали на улице, слушая коростеля за околицей, валились бы поскорее на постель; ан нет — каждому нужна минута умиротворения, и каждый погружается в созерцание, чтобы ублажить душу. И я думаю, что придет время — возникнут новые санатории, где станут учить созерцанию и лечить созерцанием. Может быть, санатории эти будут похожи на мою Усть-Дёржу, в лечебную силу которой я поверил безоговорочно.