Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 55)
Какими силами это делать? Откуда снять строителей, мелиораторов, химиков, материалы, деньги, чтобы перебросить на заселяемые места? Вероятно, из тех районов, которые еще не обезлюдели, то есть отдать предпочтение опустевшим в ущерб пока еще не обезлюдевшим. Может быть, найдутся силы вне области? Такие примеры есть: на Псковщине, в Пыталовском районе, белорусские строители создают на месте опустевших хуторов совхоз «Белорусский», возводят новый поселок, строят производственные комплексы, сплошь мелиорируют землю. По такому же принципу в Приильменье, в Новгородской области, создают новое хозяйство узбекские строители. Делают это и те и другие вот уже вторую пятилетку. Можем ли мы надеяться хотя бы на такую помощь для каждого района? Едва ли. Значит, вопрос стоит о привилегиях для территорий особенно обезлюдевших, а это означает, что капиталовложения пойдут на земли худшие, с которых быструю отдачу не получишь. Это означает, что уровень жизни и рост производства в районах пока еще крепких приостановится, а миграция населения усилится. Вот в чем сложность заселения коренных российских земель, едва ли к ним применимы принципы заселения целины. Да, конечно, если бы мы располагали силами и средствами, позволяющими вести возрождение своей земли самым широким фронтом, повсеместно, тогда бы и разговору не было, а поскольку силы и средства ограничены, постольку, на мой взгляд, надо говорить о первоочередных привилегиях для лучших, наиболее заселенных земель, не обделяя, елико возможно, вниманием и худшие, наиболее обезлюдевшие. Местные власти так сейчас и поступают.
Вопрос привилегий для территорий имеет и свою нравственную сторону. Опустевшие земли придется заселять пришлым людом, ему — все готовое, на современном уровне и в первую очередь. А коренной люд, никуда не поднявшийся со своей земли, что же, пусть подождет? Не возникнет ли в таком случае и тут проблема моральной непрестижности, а следовательно, и социальный конфликт? Думаю, что возникнет.
Я назвал лишь несколько вопросов, родившихся тотчас, как только заговорили о заселении.
P. S. Их возникнет еще больше, если читать Переведенцева дальше. В очередной статье, в диспуте по проблеме крупных городов («Литературная газета», 21 ноября 1984 года), ученый доказывает, в сущности, обратное тому, в чем убеждал нас, говоря о заселении деревни: «…нет нужды переселять людей в деревню… достаточно, чтобы не было притока» в города. Я понял ученого так: если разговор зашел о деревенском малолюдье, то пора начинать великую передвижку, а если о городском перенаселении, то — никуда не переселять, достаточно прекратить приток. Может быть, я не так прочитал ученого? Дай-то бог!
Но вопросы все равно возникают, и в частности такой: можно ли разделять проблему города и проблему деревни? Ведь что предлагает оппонент Переведенцева в диспуте о больших городах Н. Гольцев (статья в той же газете)? Придется процитировать: «К пятидесяти годам человек, как правило, достигает предела своих возможностей, а после шестидесяти ему надо уходить на пенсию. Вот здесь и начинаются психологические драмы… Что же делать? Как сохранить активность и работоспособность горожанина за пределами трудового стажа?.. На мой взгляд, есть одна сфера деятельности, где труд является престижным для всех категорий работников, — это земля».
Так… Отработавшие свое в городе, марш в деревню! «Представьте себе, что в один прекрасный день у заводской проходной появляется афиша: „В Переславском районе организуется жилищный кооператив на тысячу квартир. Преимущественное право вступления в кооператив принадлежит… ветеранам труда старше 45 лет…“» Далее Н. Гольцев уверяет, что такое перемещение жилищного строительства поможет скорее обустроить деревню, а посему надо и селу принять в этом деле участие. Я себе такого «одного прекрасного дня» представить не могу: не хватает фантазии. И еще по той причине, что каждый день вижу, как живут деревенские пенсионеры. Им не до жилищных кооперативов, хоть бы доску было где купить, чтобы пол в хате починить. Даже в самых смелых фантазиях надо все-таки стоять на реальной почве. А реальность в том, что пора выровнять походный строй и шагать рядом, в ногу, а не так: одни впереди, другие сзади.
Я часто сожалею, что, будучи провинциальным журналистом, так мало записал в свои блокноты рассказов простых людей. Можно, конечно, винить в том и газету, она требовала больше рассказов о делах, чем о жизни. И все-таки главная вина в нас самих: не любопытны мы. Отчасти и ленивы. Думаем: ну что могло быть в жизни, скажем, Ивана Баранова такого, что достойно описания? Обыкновенный совхозный дояр, молчалив, на вид невзрачен — таких в каждой деревне встретишь. А ведь в том-то и суть, что в к а ж д о й! Прочитайте книжку Валерия Кириллова, и вы убедитесь, сколь богата, красива и мужественна жизнь простых, скромных людей, таких, как Баранов.
Калининский журналист Валерий Кириллов исполнил свой сыновний долг лучше нас, газетчиков старшего поколения. Он не прошел мимо человека, вгляделся в него, расспросил и написал. Написал просто и лаконично, как только и можно писать о благородстве и мужестве. Под его пером оживают страницы военных биографий, трудовых будней — и перед нами во всей мощи душевной красоты предстает обыкновенная жизнь разведчика Ивана Баранова и партизанского пекаря Евдокии Смирновой, шофера Николая Белова, сына полка, и гусляра бабы Лены… Много имен в этой книжке, о каждом три-четыре странички, но в целом — это повесть о народном характере.
Тверская земля богата публицистическими талантами, здесь начинали Иван Рябов, Борис Полевой, Николай Трифонов и многие другие. Но всякий раз, беря в руки книжку молодого автора, я радуюсь новому имени и думаю о неиссякаемом роднике, дающем силу таланту — любви к родной земле и красивым людям. Пером Кириллова движет такая любовь. Я верю в его талант.
Да, газеты наши заняты более делом, нежели самим человеком. Такой сложился стиль: повседневное бытие вроде бы и неинтересно, а ежели писать, то непременно в героическом плане, с гражданским пафосом. В этом, разумеется, есть свои резоны, однако ж человек в таком изображении выглядит несколько однобоко, как если бы мы описывали его глаза и не обращали внимания, скажем, на губы, которые выражают его сущность не менее, чем «зеркало души».
И все-таки я не склонен валить весь грех на газету. Знаю по своему опыту, что ни одна газета не откажется напечатать «обыкновенную жизнь», если она толково описана. В том-то и дело, что — толково, если хотите, художественно, а поскольку не всякий газетчик это сумеет, то и бытует мнение, что писать обыкновенную жизнь — дело литераторов, но не газетчиков. Вроде как разделили: деловая сторона — наша, житейская — ваша. Конечно, немало и редакторов придерживается такого мнения, но главная причина все-таки в уровне мастерства. И еще вот в чем: чтобы писать повседневную жизнь, чтобы отобрать в ней характерное, поучительное, надо ее видеть, пожить рядом с человеком какое-то время, а такого времени у газетчика-то как раз и нет, у него командировка «от» и «до». Поэтому не случайно авторами бытовых очерков чаще всего являются собственные корреспонденты, у них есть возможность длительного наблюдения. Я отдал «собкорству» десять лет, и если успел сколько-то написать «обыкновенной жизни», то именно в эти годы.
Я любил ездить по деревням без задания. У летчиков это называется «свободный поиск»: лети и сам ищи цель, действуй по обстановке. У собкора, если он не ленив, не домосед, на такие «полеты» времени достаточно. Тут и пришла любовь к простым людям. Я не знаю, почему укоренилось это название (или звание) — «простые», — скорее всего, от должности, от общественного положения: если ты рядовой — значит, простой, если имеешь какой-то чин — уже не простой. А какой? А черт его знает, наверно, руководящий, ответственный, командный, начальствующий, важный, сложный… Однако ж душевное содержание, а значит, и поучительность жизни вовсе не равнозначны «табели рангов».
…Александра Пагина я увидел в седле. Он пас коров. Я уже знал, что он без ног, на протезах, и не без любопытства наблюдал, как слезает он с лошади, что-то говорит дояркам, потом медленно, чуть в раскачку идет к нам. С виду ничто не говорило о его увечье.
Хорошо помню, о чем я тогда подумал. Об увечных солдатах. Все послевоенные годы они были непременной картиной нашей жизни. Безногие и безрукие, они пели солдатские песни в поездах, сидели на вокзалах и базарах, положив ушанки на костыли, сидели безмолвно, не поворачивая головы на звон медяков, кидаемых в шапку, а устремив взор в пространство, в только им известную даль, и печальные думы отражались на их лицах. Вечерами они заливали горе в «чайнухах», пересыпая горькие воспоминания бранью, задираясь и скандаля. Им прощали всё. Они были нашей общей болью и горем, а горе люди привыкли сносить терпеливо.
Став газетчиком и разъезжая по деревням, я узнал других солдат — увечных телом, но не сломленных душой. Безногие трактористы, безрукие пастухи, слепые баянисты, контуженные, простреленные, обмороженные, они нашли в себе мужество не поддаться беде. Знакомясь с таким инвалидом, я всякий раз видел рядом с ним женщину: мать, сестру, невесту… Мужество в мужчине пробуждала женщина. Пробуждала великой силой любви.