Иван Васильев – Депутатский запрос (страница 28)
Во-вторых, дороги. В колхозе более трех тысяч велосипедов, все, от мала до стара, ездят на велосипедах, потому что всюду асфальт. Деревни, поля, фермы, службы — все связано асфальтовыми дорогами, и каждая обсажена березовыми, липовыми, каштановыми аллеями.
В-третьих, фермы. Ни у одной я не видел кучи соломы или охапки травы, брошенной телеги или куска ржавого железа — ровным счетом ничего, как будто тут не производство, на котором работают, а выставочная площадка. Идеальный порядок, чистота, бережливость — это черта, привычка, закон трудовой деятельности. И так везде, на каждом участке.
В-четвертых, селения. Идешь тротуаром, ступи шаг в сторону — раздавишь куст клубники или цветок, протяни руку — заденешь ветку яблони или смородины, но ничего не затоптано, не поломано, на газонах ни следочка, ни конфетной обертки, ни окурка. Черт возьми, здесь что же, не балуются дети, не курят мужчины, не едят конфет девушки, не щелкают семечки парни? Да нет, живут здесь нормальные люди, но… мы ведь тоже в московском метро не курим, не сорим, не колупаем облицовку и обивку. Культ порядка!
Здесь прекрасный Дворец культуры с зимним садом, музыкальная школа и изостудия, отличный ресторан с джазом, великолепные интерьеры общественных зданий, здесь свой санаторий, Дом быта, богатейшие кабинеты в школе, музей и библиотека, кружки художественной самодеятельности, детский сад, бани, прачечные — я не могу назвать такого, чего тут нет. И заработки — 200—300 рублей в месяц при бесплатном питании. И дома-коттеджи в три-четыре комнаты на семью. И отпуска, и экскурсии по стране, и турпоездки за границу. Ну чего еще надо? Живи и радуйся. Развивайся, человек, всесторонне. Остается освободить его от «возни» с ребенком, забрать на неделю в «дошкольный рай», где все прекрасно и в изобилии, где самые культурные и ученые воспитатели (где их только взять?), чем же тогда заняться родителю дома? «Поглощать культуру», сидя на диване, по 11—14 часов в неделю, как пишут социологи? Останется ли человек человеком в самом высоком значении слова, если он перестанет воспроизводить свой духовный мир в своем ребенке? Если он не передает ему память своего рода в каждодневном общении? Не затормозится ли развитие чувств ребенка в условиях научно-рационального содержания, ведь для развития чувств нужна не дистиллированная обстановка, не убережение от переживания, а реальная жизнь с ее радостями и печалями? А сами родители, что станет с ними, если «освободить» их от самого богатого и ничем не заменимого духовного «наполнителя» — ребенка? Превратятся в расчетливых эгоистов? Так их уже хватает, они становятся бедствием! Бросают детей, бросают престарелых родителей, гонятся за комфортом, продают душу черту за красивые тряпки, спиваются, наполняют собою психбольницы, к тридцати годам превращаются в развалины, физически и морально…
Так размышлял я в Мышковичах, вышагивая из угла в угол в номере «люкс» сельской гостиницы. Мой напарник Василь Яковенко тоже был растревожен. Он пытался представить своих девочек, которых он не видел бы неделями. А у меня все стояли и стояли перед глазами те дети. Сироты войны. И д р у г и е. Сироты нашего времени. Мне приходилось бывать в сегодняшних детских домах, но я избегаю встреч, потому что не знаю, что сказать ребенку, осиротевшему при живых родителях, во мне закипает дикая злость, а будучи в состоянии злости, нельзя разговаривать с детьми.
— Пойдем на улицу, — сказал я Василю, — встретим кого-нибудь, спросим…
На крохотном огородике под окнами архисовременного коттеджа полола грядку молодая женщина. Девочка трех-четырех лет играла у крыльца.
— Простите, можно задать вам вопрос? — спросили мы. — Вот у вас собираются открыть новый детский сад с недельным содержанием. Вы отдадите своего ребенка?
— На неделю — ни за что!
Во мне что-то отпустило, словно разжали тиски. Я поглядел на Василя — у него в глазах засветилась радость. Часом позже, за ужином, мы задали тот же вопрос официантке, молодой матери, и услышали тот же ответ: «Не отдам».
Не знаю, как поступит Василий Константинович: возьмет в расчет силу материнской ладони, врачующей дитя, или пойдет ей наперекор, беря во внимание общую тенденцию. Только суть тенденции еще и в том, что воспитатели тоже ведь вырастают без отцовской заботы, а бывает, и без материнской ласки.
С Витей тоже связано одно переживание. Сомнение педагогического свойства: вправе ли учитель предложить ребенку сыграть роль, скажем, отрицательного героя? Не в пьеске (детские пьески избегают таких персонажей), а в придуманной учителем игре. Вся жизнь ребенка — игра. Он и дело делает — дрова пилит, воду на кухню носит, коня запрягает, — а все равно играет. Его воображение распаляется иной раз до того, что не дождешься, когда он дров к печке принесет, поленья у него превращаются в гранаты, сарай во вражеский дот, и он будет садить поленьями в стенку, пока не заморится, а то еще изобразит себя изрешеченным пулями — несите его с почетом в медсанбат, а ему делаешь выговор за невытопленную печь, и он считает, что учитель — сухарь и зануда, ничего в этом мире не понимает. И ребенок прав, и взрослый прав. Я заметил, что наши воспитательницы излишне строги, взыскивают за всякое ослушание. Но ослушания без причины не бывают, так в чем же она, причина? Ну, тут сразу не скажешь, в разных случаях — разная, однако есть и общая: ребенок мало играет…
И мы стали играть. Вот еще проблема: педагоги не умеют придумывать игры и не умеют играть. Теперь-то книг и журналов по «затейничеству» полно, самому не придумать — не ленись прочитать, а тогда у нас ничего такого не было, вся надежда на свою выдумку. У воспитательниц не получалось, пришлось самому изощряться. Надо было нашу в общем-то бедную и скучную (не было даже радио и кино) жизнь наполнить игрой, сделать унылые бытовые обязанности интересными и приятными. В семьях, где родители понимают детей, тоже ведь так: поручая ребенку какое-то дело, отец или мать обязательно приукрасят его, элемент игры введут, скрасят однообразие, утомительность то ли сказкой, то ли присказкой.
Мы полностью на самообеспечении. Хотя и положено было сельсовету снабжать нас дровами, но как это сделать, если в колхозе по пятку коней-доходяг, а работников — вдовы да подростки? У нас была машина, старенький «ЗИС-5», подаренный воинской частью, по тогдашнему времени богатейший транспорт, ну а руки — свои. Правда, вести ребят в лес — грубейшее нарушение инструкции, и сколько же было таких инструкций, регламентирующих нашу жизнь, которые если бы не нарушать, то не знаю, кого бы они из нас сделали. Их просто нельзя было не обходить, если считать себя ответственным за судьбы ребят. В том для меня великая загадка: исходя из заботы о детях, умудриться причинить им зло. Когда и почему педагогическая наука отринула народный опыт воспитания трудом и навязала изнеженность и потребительство? Во имя каких идеалов разработаны теории словесного воспитания? Кто окрестил великое благо — труд — «мозольной педагогикой»? Новая реформа школы признала ошибки, но она не ответила на вопросы «почему?», а без осмысления опыта нет гарантии, что ошибки поняты и не повторятся. Но об инструкциях — к слову, разговор об игре. Так вот, весь труд по самообеспечению мы, как могли, старались облечь в игровые формы. В повести «Как жить будете, мальчики?» я описал такие игры: рубку леса, строительство избы для солдатской вдовы… Так было и в действительности: играя, готовили себе дрова, строили саманную мастерскую, благоустраивали двор, сажали сад, копали картошку, делали парники, ухаживали за скотиной… Но были и другие игры, для развлечения. И вот опять не обойтись без оглядки на народный опыт. Ведь не было в народе развлечений без пользы, без смысла, они обязательно подразумевали участие и состязательность, то есть развивали способности, воспитывали характер, волю, сообразительность, а нынешние… недаром же появилось словечко «балдение», действительно, от многих нынешних развлечений обалдеешь. Говорят, ну чего ломиться в открытую дверь, наступил век массового потребления, и никто тут не виноват. Может быть, и так, никого виноватить не надо, однако же и по воле волн пускаться едва ли разумно.
Сомнение у меня возникло не в ту минуту, когда придумывал игру, а когда пригласил Витю в кабинет и вступил с ним в «сговор». Я предложил ему сыграть «нехорошую» роль. В лесу, в двух километрах от села, был устроен нами дом отдыха. Каждое воскресенье там отдыхали «передовики производства», то есть ребята, которые хорошо работали на огороде, ферме, в поле, на лугу. По представлениям бригадиров совет выдавал им путевки и назначал обслугу: директора, повара, массовика, завхоза, санитара. «Комнаты» были огорожены тыном, а столы и кухня устроены из досок. Эти-то доски и надлежало Вите «продать» местным мужикам, «признаться» в том грехе на совете и даже показать выручку — три рубля, которые я одолжил ему для инсценировки. Правда, инсценировать «сделку» предстояло не только Вите, а и тому, кто доложит совету, кто поедет ночью на коне изображать мужиков. Втягивалось в «темное» дело человек пять, но худшая роль отводилась все-таки Вите, честнейшему, милому, послушному мальчишке. Было ему в ту пору лет двенадцать или тринадцать. И когда Витя согласился, я вдруг спохватился: что же я делаю? Для него-то игра, он уже предвкушает веселый розыгрыш, уже слышит «ахи» и «охи» товарищей, когда те поймут, как ловко их провели, как все было «по-всамделишнему», и улыбается, согласно кивая головой, и уже придумывает что-то для большего правдоподобия, чтобы ему поверили сразу, чтобы не усомнились ребята, что он способен на такое. Все это для него игра, как всякая другая, в которой приходится бывать и «красным» и «белым» (в кого наши дети не играли, так это в «немцев»: никто не хотел быть «фрицем»), ну а я-то что же, не понимаю, какую роль ему отвожу? И зачем мне понадобилось «изобретать» такую ерунду? Выдумки, что ли, не хватило, иссякло воображение? Однако погоди, играли же в поимки «шпиона», да еще как: имитировали телефонный звонок из района, приказ выставить заслоны, вести наблюдение… Играли же в «разбойников»: ночью отправились в лес, в засаду, а там такую феерию встретили — огонь, стрельба!.. Ходили же по ночам на кладбище, изображали «оборотней», искали «похищенное» знамя… Суть-то одна: подстраивали какое-то «черное» дело, нехороший поступок и на нем… развивали смелость, находчивость, взаимовыручку. В сущности, мы имитировали, как теперь говорят, негативные явления жизни. А надо ли — вот вопрос. Но опять же: игры́, как и сказки, без борьбы добра и зла не бывает, разве что в скакалки. Правда, ныне телевизор пытается действующее в сказках зло представить нестрашным, шутейным, дескать, все это, ребятки, выдумки досужего ума, в жизни такого не бывает…