Иван Валеев – Истории одной монеты (страница 4)

У одного приятеля, Димана, на работе была невероятно стервозная начальница. Звали её Светлана Евгеньевна. Светка-Между-Ног-Конфетка. Добраться до той самой конфетки мечтал весь офис – дамой Светлана Евгеньевна была статной, но она ненавидела чернейшей ненавистью три вещи: фамильярности, своё прозвище и подкаты от коллег. Ходили слухи, будто она вообще по девочкам. В общем, идеальный кандидат.

В назначенный день я поднялся в офис, Диман впустил меня на этаж. Удача: Светлана Евгеньевна как раз наливала кофе. Я глубоко вдохнул… И крикнул:

– Слышь, Светка-Конфетка!

Она медленно обернулась. Её лицо никак не могло выбрать между гримасой недоумения и маской холодной ярости. Остальные работники замерли. В полной тишине я подошёл к Светлане Евгеньевне и поцеловал её в засос. Несколько секунд ничего не происходило, а затем она ответила мне взаимностью, постанывая, впилась в мои губы. Тогда я окончательно понял, какая сила оказалась у меня в руках.

Удавалось всё: любые аферы, любые авантюры, каждая вершина покорялась мне без труда. Ради эксперимента сделал крупную ставку на футбольную команду, проигравшую больше двадцати матчей подряд. Она победила.

Шли месяцы, благосостояние неизменно росло вместе с числом шрамов. Кажется, их было уже почти два десятка, со стороны выглядело, будто на моей груди выросли огромные жабры. Впрочем, даже это мне удалось обернуть себе на пользу: фриковатые неформальные девчонки обожали эти шрамы, а я обожал фриковатых неформальных девчонок. Однажды у меня даже была молоденькая немка-готка, которая до крови искусала эти отметины во время бурной ночи. До утра под скрип кровати она кричала «Нуль! Драй! Цвай!» и прочую немецкую брань.

Богатая жизнь затягивала, роскошь подсаживала на себя не хуже наркотиков, а уж в комбинации с ними…

Кончилось всё резко и как-то нелепо. На очередной вечеринке в очередном клубе к моей очередной девушке стал подкатывать какой-то нелепый тощий очкарик. Мне надо было плюнуть ей в рожу, увидев, как она отвечает ему взаимностью. Но в тот момент мой разум, затуманенный алкоголем и не только, воспринял это, как вызов, как повод доказать всем, что я мужик. Доказал. Свалил оппонента первым же ударом, а он упал на лестницу и сломал шею о ступеньку. Мгновенная смерть. Самым жутким оказалось то, что я сначала этого даже не понял, и ещё добрую минуту продолжал мутузить бездыханное тело.

Конечно, это было убийство. Конечно, я ударил первым. Я сразу же всё признал, но адвокат посоветовал отказаться от своих слов. Несколько бесконечно-долгих месяцев судов, подписка о невыезде, затем СИЗО, всё воспринималось, будто сквозь полупрозрачную звукоизолирующую плёнку, казалось, что это происходит не со мной. Слушание, решётка, слушание, нары, слушание, новость о разводе родителей, слушание… И вдруг – о, чудо! – невероятным образом статью меняют на Превышение самообороны, судья озвучивает щадящий срок: восемь месяцев колонии общего режима. Я плачу на скамье подсудимых, и не знаю, кого благодарить: адвоката, монету, бога?

На третий день в столовой ко мне подсел интеллигентного вида старичок, расписанный, однако, татуировками похлеще даже, чем дед. Все мои соседи по столу тут же как-то незаметно испарились. Он долго смотрел на меня нежно-голубыми глазами, в которых умерла сама жизнь, наблюдал, как я ем, как начинаю кидать на него нервные взгляды и озираться. Наконец разлепил потрескавшиеся губы и тихо произнёс:

– Меня звать Витя Щипач, а ты теперь подо мной ходить будешь. Имей в виду, если где накосячишь – мигом в петухи определим, личико у тебя чисто бабье, спросом будешь пользоваться нешуточным. Понял?

С тех пор это стало моим главным страхом. Витя Щипач не раз ещё подсаживался ко мне, вёл пространные беседы, а скорее, монологи о боге, о политике, о чём-то спрашивал, что-то рассказывал, каждый раз мне казалось, будто судьба моя на волоске. Он наслаждался бессилием и страхом своего слушателя. Нередко я просыпался с криком посреди ночи из-за кошмара, в котором добродушный старичок с мёртвыми глазами врывался в хату с ножом в руке и тут же принимался меня резать.

Однако время шло, Щипач переключился на новеньких, и никто не пришел ему на смену. Всем было плевать на меня, а мне было плевать на всех. Потянулись длинные, скучные, одинаково серые дни. Раз на свидание пришла мама. Сказала, мол, любит меня несмотря ни на что, винит во всём отцовское недовоспитание и ждёт моего возвращения. Я плакал.

Вышла монета за пару недель до окончания срока, как всегда, из груди. А накануне умер Витя Щипач. Поговаривали, что он сильно повздорил с администрацией колонии, и вертухаи избивали его почти сутки без перерыва – переломали руки и ноги, отбили почки, порвали жопу черенком швабры, да и бросили в неотапливаемый карцер. Там Щипач и скончался: замёрз насмерть, тихо скуля и сочась кровью из всех отверстий.

Пожалуй, покривлю душой, если скажу, что хоть минуту горевал о нём.

Домой приехал ни свет ни заря. После ночи тряски на плацкарте болела спина, в голове всё ещё отражалось эхо постукивающих по рельсам колёс. За полтора года двор почти не изменился: доломали дышавшие на ладан качели, спилили нависавший над парковкой дуб. Куда-то подевался деревянный ящик с котятами.

Все замки остались прежними, и, спустя несколько минут, я уже разувался в прихожей. Дома было тихо и душно. В полумраке коридора я вдыхал запахи пыли и яблок, сладкой сдобы, жареной курицы, духов. Пытался вспомнить: что из этого мне должно быть знакомо, а что в новинку?

Дверь в спальню тихо скрипнула, но мама не проснулась. Чёрные с сединой волосы разметались по подушке, искусанные губы были приоткрыты, пальцы подрагивали, будто пытаясь что-то схватить. Она постарела. Лицо окунулось в сетку морщин, уже медленно и неотвратимо переползавших на шею. Всё её тело как-то истончилось и теперь выглядело совсем невесомым и хрупким, словно хрустальная снежинка – прикоснись, и разлетится на сотню осколков. И как же я раньше этого не замечал? Мама спала прямо в одежде, видимо, ждала меня в любую минуту, но в какой-то момент усталость взяла своё.

Прежде, чем я успел её разбудить, что-то обожгло грудь. Я зашипел от боли, полез неловкими пальцами в нагрудный карман. Монета. Она раскалилась докрасна, чтобы привлечь моё внимание, но мгновенно остыла, стоило только достать её. От монеты воняло тухлым мясом, ребристая поверхность скользила, будто смазанная жиром, поблёскивала зеленовато-гнилым оттенком. Хотелось избавиться от неё поскорее, и она, видимо, желала того же.

– Что же мне с тобой делать? – прошептал я.

Ответ пришёл мгновенно. Прорезь – глубокий чёрный провал длиной не больше пары сантиметров, – перечеркнула мамино горло. Наружу толкнулась кровь, заляпала бледную кожу и нежно-салатовую наволочку.

Отчего-то страха не было. По телу не растёкся лёд, панические мысли не разбегались в стороны крысиной стаей. В голове всплыла дедова поговорка: «для всякой копилочки своя монетка найдётся», и всё сразу стало ясно. Руки механически сделали то, что было необходимо. Монета идеально заткнула рану, погрузившись в трепещущую плоть больше, чем наполовину. Кровь остановилась. Казалось, маме всё это не доставило ни малейших неудобств, она так и не проснулась – только всхрапнула и перевернулась на другой бок.

Не знаю, сколько я стоял там, в комнате, наблюдая, как она спит, и прислушиваясь к себе. Связь с монетой исчезла, теперь я был свободен во всех смыслах, и мог попытаться вернуться к обычной жизни: пойти на работу куда возьмут, помогать маме, мучительно день за днём встраиваться в социум, адаптироваться, снова, снова и снова доказывая окружающим, что я не хуже их, не отброс, не грязь, не слякоть. Или же…

***

– И ты вот так просто взял и ушёл? – брови Макса поползли вверх.

Отхлебнув ещё пива, я пожал плечами.

– Ну да. Ты, может, сочтёшь меня мудаком…

– Довольно-таки мудацкий поступок.

– …и даже, наверное, будешь прав, но, давай начистоту: если бы я остался, это был бы правильный поступок. Правильный, да. Но этим я бы сделал хуже и себе, и ей. А так, посмотри, я сам себе хозяин, свободен, как ветер. Могу поспорить, свободнее, чем ты. У меня даже мобильника нет – вот насколько.

– То есть, ты практически бомж, – осторожно заметил Макс, внимательно глядя на меня поверх очков.

В груди начала закипать злость. Да что ему нужно? Поиздеваться?

– Пусть так, но это мой выбор! А мама живёт себе спокойно, без стресса, без мыслей о том, куда бы пристроить сына уголовника, без стыда перед подругами и знакомыми, без лишних стрессов. Да, может, временами ей бывает грустно, но в целом всё к лучшему, как по мне.

Мы молча допили пиво. Макс подвинул свою тарелку ко мне – сам он к еде не притронулся. Я благодарно кивнул.

– Ну, ладно, пожалуй, мне пора, – он подхватил портфель и начал собираться.

– Погоди! – я решил испытать удачу. – Слушай, мы можем встретиться, например, завтра, и я расскажу тебе, что было потом. За завтраком, разумеется. У меня ещё полно диких историй.

Он покачал головой. В стальных глазах мелькнула брезгливость.

– Пожалуй, откажусь. Видишь ли, Петруша, мне от тебя нужна была именно информация о монете. Спасибо, весьма интересно и познавательно, теперь я буду знать, что нужно использовать её весьма осторожно.