Иван Ваганов – Человек, земля, хлеб (страница 6)

Когда Саша ушел, пассажир, занимавший верхнюю полку, с завистью проговорил:

— Вот это дружба!.. Братья не всегда так дружно живут, как они…

— У нас в цехе их неразлучниками звали, — оторвавшись от книги, сказал молодой человек в клетчатой ковбойке, с иссиня-черными, монгольского разреза глазами. — У них дружба давняя.

…Лет пять назад в коридоре ремесленного училища встретились четыре подростка: два Саши и два Коли.

Разговорились. Оказалось, что все они решили учиться токарному делу. Договорились проситься в одну группу, а если удастся, то и в одну комнату.

Ребятам повезло: получилось так, как они хотели.

Они учились, помогая друг другу, воспитывая друг друга.

Постепенно менялись, становились все более сложными и разнообразными их интересы, определялись наклонности. Один увлекался шашками и шахматами, другой не пропускал ни одного занятия спортивной секции, третий подружился с радиотехникой, а Коля Солодко в свободные часы любил повозиться в садике. Он вечно что-нибудь выращивал: то новый сорт сирени, то какие-то особые помидоры, то гибрид яблони и груши.

Различие интересов не отдаляло друзей, а, наоборот, делало их дружбу более содержательной и богатой.

Когда они окончили ремесленное училище, мастер группы токарей настоял на том, чтобы неразлучную четверку направили обязательно в один цех и в одну смену. Из общежития ремесленного училища друзья переселились в новый семейный дом. Им дали двадцатиметровую комнату с балконом на солнечную сторону. Соседние две комнаты занимала семья технолога механического цеха.

Свой быт ребята организовали по-семейному. Завтраки и ужины они готовили дома: так было и вкуснее, и дешевле, да и времени уходило меньше.

Бюджет Коли-Саши строили сообща. Каждый месяц они обязательно приобретали что-либо из одежды: то ботинки Николаю, то костюм Александру, то ковровую дорожку на пол…

У них была заветная мечта: вчетвером съездить в Москву, а на обратной дороге погостить у матери Коли Солодко. У остальных ребят родители умерли или погибли во время войны…

Но сейчас эта поездка отложена на неопределенное время, так как иные пути открылись перед друзьями.

Первым узнал о почине московских комсомольцев Коля-младший. Еще с порога он крикнул:

— Едем на целину, ребята!

Почти до самого утра проговорили в ту памятную ночь Коли-Саши. А утром они все вместе пришли в заводской комитет комсомола и попросили послать их в Казахстан осваивать целину.

…Они сидят в своем купе и по-семейному ужинают. На большом чемодане, застланном чистым полотенцем, аккуратно разложены хлеб, розовое украинское сало, консервы, мандарины. Ребята едят с завидным аппетитом, пододвигая друг другу еду и угощая друг друга.

— Никола, вот этот кусок прямо на тебя смотрит, удивляется, почему ты его не ешь, — улыбаясь ярко-синими своими глазами, басит Коля Солодко…

— Да он как раз не на меня, а на Сашу-меньшого уставился. Ведь Саша у нас дистрофик, — отшучивается Никола…

Закончив ужин, ребята убирают со «стола», заботливо укладывают остатки еды в «продуктовый» чемодан.

Коля Солодко бережно отделяет от мякоти мандарина две крупные зеленоватые косточки и, завернув их в уголочек платка, прячет в карман лыжной куртки.

На вопрос, зачем ему мандариновые косточки, он отвечает, удивленно приподняв короткие крылышки бровей:

— Как зачем? Посажу их в ящик, и пусть себе растут. Мы и лимоны думаем вырастить, если, конечно, условия позволят. В палатке лимоны не выживут: они теплолюбивые.

— Мы с собой целый сад везем, — с гордостью говорит Саша-младший. — Не верите! Вот он, наш сад! — Юноша достает из чемодана небольшой сверток, в котором и в самом деле оказался широкий набор цветочных семян. Здесь и традиционные украинские мальвы, и астры, и душистый табак, и резеда, и маки.

— А вот это ковры, — Коля Солодко протянул пакетик с мелкими семенами. — По-научному я забыл, как они называются. Мы их коврами зовем. Маленькие, веселые такие цветики. Быстро разрастаются, пестрым ковром устилают землю. И нисколько не капризные: где посадишь, там и вырастут. — Он заботливо убирает пакетики…

Они сидели рядом — широкие в кости, светлоглазые и очень похожие друг на друга.

На вопрос, куда они едут, отвечали по-разному.

Сын сообщал, что едет на целинные земли, а отец, неторопливо затягиваясь папиросой, говорил:

— В родные края потянуло… Эх, и просторная земля у нас в районе!..

…В 1929 году у подножья Магнитной горы началось строительство металлургического гиганта. Это была всенародная стройка. Отовсюду ехали и шли молодые патриоты, чтобы отдать Магнитострою силу своих крепких, работящих рук.

Вместе с группой земляков пришел на строительство Магнитогорского завода и Ваня Ваганов…

Сперва он работал чернорабочим. Он был старательным парнем, и, заметив это, бригадир плотников предложил ему учиться строительному делу.

Ваганов стал с годами первоклассным мастером. Ему нравилось брать в руки шершавые, пахнущие смолой доски и бревна и строить из них теплое, надежное жилье.

Во время войны он был сапером. Под смертельным огнем он строил мосты, наводил переправы, а если случалось идти лесом, он любовался могучими деревьями и думал о том, какой хороший дом можно построить из такой древесины…

После войны он работал на стройках Челябинска. Любовь к своей профессии Ваганов воспитал и в сыне.

Однажды синим мартовским вечером сын спросил отца:

— Как ты думаешь, пошлют меня на целину, если я подам заявление?

Отец не удивился вопросу. Он ждал этого разговора.

— Почему же тебя не пошлют, сынок? Плотники везде нужны.

— Тогда я подам заявление.

— Подавай. Только не забудь указать, что у тебя есть отец, который хотя и вышел из комсомольского возраста, но отставать от сына не намерен…

На вид ему не было и семнадцати лет, этому веснушчатому пареньку из строительного управления.

Наклонившись над столом, он хмурил пушистые, елочкой, брови и до боли в пальцах сжимал черную, с латунным ободком автоматическую ручку. По всему было видно, что он переживает муки поисков нужного слова.

Но вот лицо юноши просветлело, и перо авторучки быстро забегало по белому полю.

Через несколько минут он уже стоял перед секретарем райкома и вручал ему заявление:

— Может быть, я не по форме написал, но, по-моему, здесь все изложено…

Секретарь райкома, не скрывая своего волнения, читал это самое коротенькое из всех прочитанных им за последние дни заявлений:

«Хочу ехать поднимать целину. Пошлите меня туда, где труднее». А юноша, опасаясь, что написанное им недостаточно убедительно, горячо пояснял:

— Вы не смотрите, что я такой моложавый. Мне уже восемнадцать лет исполнилось. Даю вам честное комсомольское, что доверие я оправдаю…

В честь комсомольцев-целинников во Дворце культуры был организован большой прощальный концерт.

Нежная мелодия скрипки сменялась, бурной, искрящейся пляской; сольное пение — выступлением хорового коллектива… Молодежь щедро награждала исполнителей аплодисментами. Особенно не жалели своих ладоней отъезжающие: когда-то еще приведется им побывать во Дворце, с которым связано столько хороших воспоминаний…

В каждом концерте обычно бывает такой номер, который принято называть коронным. Больше, чем другим, публика аплодирует исполнителю этого номера, по многу раз вызывает его и, уходя домой, с чувством удивления и благодарности вспоминает о человеке, который так ярко и проникновенно сумел выразить чувства и мысли, волнующие сердца людей…

На этот раз коронным номером неожиданно для организаторов концерта оказалось выступление трио баянистов. Их первое появление на сцене не вызвало оживления в зале. Имена молодых музыкантов были мало кому знакомы.

Но вот они начали играть. Свободная, широкая мелодия всем известной комсомольской песни хлынула в затихший зал. И было в ней что-то свежее, по-новому сказанное, волнующее, зовущее… О дальних походах, о беспокойных комсомольских сердцах, о большой молодой любви пели и пели баяны.

Слушателям — тем, кто уезжал завтра поднимать целину, и тем, кто оставался работать в цехах, — казалось, что именно о них сложена эта песня.

Долго гремели аплодисменты, а три скромных паренька из механического цеха стояли в нетерпимо ярком сиянии прожекторов, прижимая к груди новенькие баяны. Они уже собирались покинуть сцену, когда конферансье, обращаясь к публике, предложил:

— Пожелаем товарищам баянистам счастливого пути. Пусть они и своим трудом и своей песней помогут превратить целинные земли в плодородные нивы!

Аплодисменты раздались с такой силой и горячностью, что даже самый прославленный артист мог бы позавидовать этим юношам, которые так искренне, так горячо выразили музыкой высокое чувство любви к своей Родине и готовность отдать все силы, весь жар комсомольских сердец великому делу строительства новой жизни.

Возле здания горкома комсомола стоит группа ребят.

Конечно, можно было бы ждать и в горкоме, но ребятам не терпится — ведь с минуты на минуту за ними должна прийти машина.

Высокая, совсем еще молодая женщина в пушистом оренбургском платке теплым голосом говорит рослому пареньку в синем ватнике и легкой кепке:

— Надень ушанку, сынок, ведь все уши продует в открытой машине.

Парень досадливо морщится. Ему неудобно перед товарищами. Могут еще подумать, что он неженка, маменькин сынок.