Иван Ваганов – Человек, земля, хлеб (страница 5)
Знакомясь, директор внимательно расспрашивал ребят, где они работали и учились, каковы их дальнейшие планы…
— Кем вы работали? — обратился он к молодому человеку лет восемнадцати-девятнадцати с круглым безбровым лицом и упрямыми обветренными губами.
— По специальности я токарь, имею шестой разряд, но хотел бы обучиться работе на тракторе. У меня семья большая…
Присутствующие с интересом посмотрели на юношу, совсем не похожего на главу семейства. Он, между тем, спокойно продолжал:
— Мама с младшим братишкой до окончания учебного года остались в городе, а сестры приехали со мной.
— Но почему вы все-таки хотите учиться на тракториста? Специальность у вас хорошая, нужная.
— Свою специальность я люблю и бросать ее не хочу. Но я мог бы весной и осенью работать на тракторе, а летом и зимой — в мастерской. И для совхоза больше пользы, и семью смогу лучше обеспечить.
Директор с уважением взглянул на молодого человека и сказал ему как можно мягче:
— Вы правы: так будет лучше и для совхоза, и для вашей семьи. Только курсы трактористов уже заканчивают свою работу, да и в мастерской у нас сейчас горячая пора.
Глаза юноши вспыхнули:
— Если такое положение, то я могу хоть сейчас встать за станок, а трактор буду изучать в свободное время, — может, к осени и осилю. Но только помогите мне устроить семью. Поговорите с сестренками: они ведь тоже работать приехали. Как комсомолец, могу за них поручиться: от работы бегать не станут.
Чувствовалось, что он испытывал некоторую неловкость от того, что слишком много времени отнимает у занятых людей. С хорошей, чуть грустной улыбкой юноша проговорил:
— Для себя я бы ей о чем не просил. Отец у нас на войне погиб, вся семья на мне держится.
Дорога шла по назеркаленному снежному насту. Белые куропатки неторопливо прогуливались по ее обочине и, казалось, не обращали на нас ни малейшего внимания.
— Что вы скажете насчет частушек? — неожиданно спросил мой попутчик, повернув ко мне энергичное смуглое лицо.
— Почему вы меня вдруг о частушках спросили? Сочиняете?
— Сам я, конечно, этим не занимаюсь. Не дано. Но, между прочим, по-моему, зря поэты частушек не пишут. Хорошая частушка, знаете, какую силу имеет… Убедился в этом, как говорят, на личном опыте.
…С женой моей, Тосей, мы на одном комбайне работали. Она — штурвальной, я — комбайнером. Там, собственно, и любовь наша началась. Поженились мы осенью позапрошлого года, как раз после уборочной. Завели хорошую обстановку, одежды накупили, хлеба у нас — девать некуда… И тут, понимаете, ударила мне в голову блажь: ну зачем моей жинке работать? Она, конечно, сперва и слышать не хотела, но потом все-таки согласилась.
ПЕРВАЯ БОРОЗДА.
Подоспела новая уборочная. Дали мне вместо Тоси штурвальную, первую на весь наш совхоз просмешницу Глашу Травину. На работе ничего не скажешь, ловкая, только в первую же неделю она мне всю душу вымотала вот этими самыми частушками… Особенно далась ей одна. Где она такую откопала?! Никто раньше этой частушки у нас не слыхал. Как завидит меня, стрельнет своими бедовыми, с золотинкой глазами, да и пойдет откалывать.
Конечно, дураку понятно, в кого она метит, но я виду не подаю, а сам аж зубами скриплю. Тосе об этом ни слова, — зачем человека расстраивать?
Однажды вырвался вечером домой на полчасика: вижу, моя Тося сидит грустная, вроде заплаканная.
— Не заболела ли? — спрашиваю.
Она нахохлилась и молчит, на мои слова не реагирует.
Мне это обидно показалось: муж, можно сказать, на работе горит, еле полчаса выкроил, чтобы с женой словом перемолвиться, а она с фокусами.
Сказал — и не обрадовался! Как закричит моя Тося, как заплачет: и бесчувственный-то я, и эгоист, и старорежимщик, и на посмешище ее перед людьми выставил…
— Ребятишки проходу не дают. Только выйду из дому, а они с проклятой своей частушкой!
Тут я уразумел, в чем дело. Узнала Тося, что и меня тоже этой самой частушкой донимают, засмеялась так весело, словно не она только что слезы лила.
Когда просмеялась, говорит:
— Пойду я, Петя, к Ваганову штурвальной. Я, конечно, возражать не стал.
Узнала об этом Глаша и по-хорошему, без подковырки, предложила:
— Пусть Тося с тобой работает, а я вместо нее к Ваганову пойду. Он тоже комбайнер неплохой, да и холостой, поприветливее будет!
С тех пор мы снова с Тосей вместе работаем…
…Вот, видите, невелика частушка, а действует, да еще как действует.
Дальняя дорога в степи одинаково хороша и для сосредоточенного молчания, и для задушевного разговора.
Первую часть пути мы ехали молча. Пожилой шофер Иван Андреевич вел машину так легко и уверенно, словно она шла сама, а он лишь смотрел на дорогу, да время от времени для собственного удовольствия крутил баранку. Причем делал он это одной правой рукой, в то время как левая почти все время покоилась у него на коленях. Дорога была неширокая, в черных подпалинах первой оттепели и местами сильно изгорбленная.
Завидев идущего навстречу «москвича», Иван Андреевич неодобрительно покачал головой:
— Вот еще горе катится! Застрянет так, что даже на шоферской дружбе его потом не вытянешь… Молодо-зелено!
Однако, поравнявшись с «москвичом», Иван Андреевич затормозил и, открыв дверцу, дал подробные наставления водителю, как проехать лощинку, где дорога наиболее трудная.
— Веревку-то на всякий пожарный случай не забыл прихватить? Ну, тогда не страшно, в степи ночевать не придется!
Я спросила, знает ли Иван Андреевич этого шофера.
Иван Андреевич добродушно улыбнулся:
— Он пока еще четверть шофера, а может, и того меньше. На комбайне работает парень. В прошлом году хорошо заработал, вот машиной и обзавелся. А до настоящего шофера ему далеко. Особенно по нашим дорогам… Я более двадцати лет по степи колешу, и то, знаете, бывают оплошки. У меня ведь левого-то плеча совсем нет. Осколком снаряда выгрызло. Спасибо, доктора подлатали. Левая рука выше груди не поднимается, но все же правой подмога…
— Но вам же трудно работать?
Иван Андреевич строго на меня посмотрел и наставительно произнес:
— Ежели бы труд был без трудностей, то его как-нибудь по-другому называли бы. Мне, например, моя специальность не легко досталась… Если не возражаете, расскажу, как я стал шофером.
…Сам я из местных жителей. Коренной степняк, в крестьянстве вырос. В тридцать третьем году вместе с другими парнями нашей деревни подался в совхоз. Пришел наниматься. Спрашивают:
— Хочешь быть шофером, на машине ездить?
Я согласился. Курсов в то время никаких не было. Прикрепили меня к одному шоферу, да только он и сам-то оказался не очень силен: ездить еще мог, а объяснить устройство машины было ему не под силу. Вижу, дело не выходит. Пошел к механику, обрисовал свое положение.
Механик дал мне книжку «Автомобиль».
— Почитай, — говорит. — Что не поймешь — приходи, объясню.
А у меня всей-то грамоты — первый класс начальной школы… Пока одно слово по складам разберу — забуду что раньше прочел. Легче камни ворочать, честное слово!
Опять дело у меня не выходит. Снова иду к механику, прошу, чтобы на другую работу перевел.
Он выслушал меня и говорит не то с насмешкой, не то с сожалением:
— Не надолго же твоего характера хватило, Иван. Вот почитай еще эту книжку, может быть, она тебе поможет.
Нехотя принял я из рук механика потрепанную книгу, прочел название: «Как закалялась сталь». Лукавить не стану — подумал, что механик подшутить надо мной решил, но книгу все-таки взял.
Начал ее читать и оторваться не могу. Не знаю, как кому, а мне эта книга глаза на жизнь открыла. Спасибо механику, вовремя он мне ее дал, а то могло статься, что начал бы я легких дорожек в жизни искать или совсем никудышником оказался бы.
Как дочитал до конца сочинение Николая Островского, сказал себе: не то что на руках, — на мозгах себе мозолищи набью, а своего добьюсь, автомобиль освою! И вот, видите, слушается меня мой газик-вездеход, перед трудностями не пасует!
— Саша, ну где же ты, Саша? Ужинать пора! — настойчиво звал звонкий голос.
— Иду, сейчас иду! — весело отозвался белозубый юноша, забирая у своего партнера последнюю пешку.