Иван Шамякин – Знамена над штыками (страница 21)

Кисет добротный, новый, кожаный; тогда все молодые офицеры и солдаты, кто мог, обзаводились такими, чтобы махорка, спички или кресало не сырели в окопах. Но я сразу догадался, что кисет не обычный, не просто так, да и не говорил Иван Свиридович раньше, что у него в полку есть друг. Когда это он его заимел? Новое задание и обрадовало и всполошило. Положил кисет за пазуху и почувствовал, что даже сердце громче застучало. Не терпелось взглянуть, что в кисете? Развязал шнурок и… разочаровался. В кисете — горсть самосада и сложенная книжечкой для цигарок фронтовая газета «Наш вестник».

Оружейная мастерская помещалась в сарае на краю села; найти ее не представляло труда — рамы в окнах мастерских напоминали церковные кресты. Людей в мастерской было немного, и они мало походили на солдат: без шапок, без поясов, в кожаных замасленных фартуках. Против окон — ближе к свету — стояли станки, которые сразу привлекли мое внимание, потому что хотя за время моей фронтовой жизни я повидал немало разной техники, но такие станки встречал только в книжках. На полу навалено разное оружие: винтовки — наши, немецкие, пулеметы — станковые и ручные, и даже задрала хобот искалеченная мортира.

На мой вопрос сразу откликнулся Савелий Гаврилович. Немолодой уже человек, хотя пятнадцатилетнему пареньку и сорокалетние кажутся стариками. Что-то в нем было общее с Иваном Свиридовичем. Очевидно, то, что оба осанкой, манерой держаться заметно отличались от тех солдат, которые пришли в армию от сохи.

Лизунов очень обрадовался подарку друга, будто он много дней не курил. Просто засиял человек.

— Ай да Иван, — кричал на всю мастерскую, — ай да молодчина! Такого самосада раздобыл! Ребята, налетай! Ну и задымим! Все мухи подохнут! — стал он угощать других мастеров и тут же свернул цигарку. Похвалил меня: — А ты, брат, чисто ангел, божий посланец. Откуда такой взялся? И крестик уже имеешь? Ну герой! Аж зависть берет. Мы тут спин не разгибаем над этой рухлядью, а никто нам и медной медальки не даст. Хотя бы одну на всех, — весело подмигивал ефрейтор друзьям, тем, кто подошел закурить самосада.

Увидев, что меня интересуют станки, Лизунов стал показывать, объясняя, где токарный, где сверлильный… Спросил, хочу ли я научиться работать на таких машинах. Я, конечно, ответил, что хочу. Лизунов весело, как бы торжествуя победу, закричал:

— Купец Демидов! Иди-ка сюда! Послушай, что говорит юный крестьянин! Вот тебе еще один пример! Не так уж крепко она держит, земля, особенно тех, у кого ее мало. Машина, брат, притягивает с не меньшей силой. Так произошло в Англии, Америке. Так будет и у нас, на святой Руси.

— На святой Руси петухи поют. Скоро будет день на святой Руси, — продекламировал самый молодой из солдат-мастеров и весело засмеялся.

Стихи эти я слышал впервые, они мне понравились. (Вернувшись в батальон, я прочитал их подпоручику Докуке и спросил: «А как дальше?» Мне казалось, подпоручик должен знать. Он пренебрежительно пожал плечами: «Не знаю».)

Провожая меня, Лизунов во дворе тоже передал мне для Ивана Свиридовича кисет, но не кожаный — холщовый, с затейливой вышивкой.

— Надо порадовать дружка хорошим табачком, а то самосад ему надоел. — И спросил у меня: — Куришь? Нет? Молодец! Не привыкай к этому зелью. Пользы от него никакой, а вреда много. Но кто привык, тому, брат, скучно жить без цигарки. Радости мало у рабочего человека. Цигарочку пососешь — легче на душе станет. — И, наклонившись поближе, тихонько предупредил: — Газетку, что в кисете, никому на курево не давай. — Выразительно подмигнул: — Динамит в ней. Взорвется. Если ты друг Ивана Свиридовича, значит, парень с головой и понимаешь что к чему. Заходи. Мы тебе трофейный револьвер отремонтируем, не будешь таскать этот карабин. Не по плечу он тебе.

Крепко пожал руку на прощание и еще раз подмигнул: мол, держись!

А у меня затрепетало сердце: вот оно, то тайное, неведомое и опасное, о чем я подумал, когда получил кисет от Ивана Свиридовича. Грудь распирало от гордости, что такие люди доверили мне свою тайну. Сгорал от нетерпения поскорее заглянуть в кисет: какая она, тайна? Неужто одна газетка? Но что ж это за газетка, которую так секретно надо передавать?

Ни Иван Свиридович, ни тот солдат в фартуке не предупреждали меня, чтоб я не заглядывал в кисет. Я имел право посмотреть. Но было страшно. Казалось, пока я не знаю, что несу, я как бы не имею к этому отношения и ничто мне не угрожает. А когда узнаю — перешагну какую-то грань, кому-то изменю… Кому? Богу, царю, капитану Залонскому? Мне никому не хотелось изменять. Всем хотелось помочь. Капитан хороший. Иван Свиридович тоже хороший. Но Залонский помещик. Иван Свиридович рабочий и учит солдат не любить господ, не верить им. Кому же я должен служить?

Нес я этот легкий кисет за пазухой, словно бомбу. За селом долго искал такое место, где бы никто даже издалека не мог увидеть, что достал я из-за пазухи, что разглядываю. Сперва в густые приречные кусты забрался. Нет, ненадежно. Тебя не видят, но и ты никого не видишь. А вдруг поблизости за кустом лежит кто-нибудь? Мало ли народу ходит между штабом и передовой? Да и крестьяне работают в поле, август — поздние яровые жнут. Свернул с дороги в чистое поле, на стерню, лег в борозду, достал кисет и долго боялся развязать, будто и впрямь в нем динамит.

Газета была сложена такой же книжечкой, как и та, что лежала в кисете Голодушки. Разворачивал я эту книжечку с необычайной осторожностью, словно боялся, что газета может рассыпаться в прах. Чуть не заплакал от нового разочарования и обиды, когда прочитал название: «Инвалид». Газета эта так же, как «Наш вестник», присылалась в батальон; я слышал, как однажды Иван Свиридович, читая ее солдатам, высмеивал лживого «Инвалида». Неужто он и Лизунов решили посмеяться надо мной, позабавиться? Но вдруг из «Инвалида» выпали на землю два желтоватых листка. И в глаза сразу бросились непривычные слова заголовка: «Товарищи солдаты!»

Вот оно, это неведомое!

С душевным трепетом шептал я, как молитву, простые, правдивые и страшные своей смелостью слова листовки:

«Два года льются потоки крови и гибнут миллионы рабочих и крестьян. Страна без хлеба, без топлива, без одежды и обуви — вот до чего довело хозяйничанье самодержавных властителей. Смерть в окопах, смерть в царских казематах — вот что нас ждет. Где же выход из этого тупика? Выход в борьбе за свержение царского самовластия. Только революционное выступление пролетариата и революционной армии сможет положить конец этой кровавой бессмысленной войне, которая несет разорение и неволю трудящимся массам — крестьянам и рабочим. Становитесь в ряды революционной армии под красный стяг Российской социал-демократической рабочей партии! Один за всех, все за одного! Да здравствует революционное единство солдат и рабочих!»

Так я стал выполнять роль связного солдатской революционной организации. Но, разумеется, о работе самой организации я имел весьма смутное представление; мало я знал о влиянии на солдат таких людей, как Голодушка, Кузнецов, Лизунов. Насколько сильно это влияние, какие плоды принесли листовки, которые я доставлял от оружейников, я по-настоящему понял лишь месяца через два-три, поздней осенью.

За год службы денщиком у командира батальона я стал разбираться в военных делах. По разным незаметным для других признакам я догадался, что готовится новое наступление, по-видимому, раньше, чем об этом узнали командиры рот и взводов. Во всяком случае, писарь роты Иван Свиридович Голодушка ничего еще не знал, когда услышал от меня эту новость. Удивился, встревожился, стал возмущаться и впервые за все время откровенно, не таясь, сказал:

— Опять море крови солдатской прольется. Ради чего? Армия неспособна наступать. Армия обескровлена, резервов нет. Но что царю и генералам до крови рабочих и крестьян! Сколько ее ни льется, золото все равно плывет к ним в карманы.

Кстати сказать, это, пожалуй, единственный случай, когда Иван Свиридович высказался при мне так открыто, как писали в листовках.

Вскоре подготовка к наступлению стала очевидной для всех, лишь день и час держался в секрете. Все, казалось, шло обычным порядком, как в апреле, как в июне. Единственное, пожалуй, обстоятельство взволновало солдат: раздали противогазы. Наш батальон ни разу не попадал под газовую атаку, но были у нас солдаты из госпиталей, которые отведали этой немецкой отравы. Газов боялись больше, чем пуль, снарядов. Но мне казалось, что людей страшили не столько немецкие газы, сколько несовершенство наших противогазов. Большинство солдат не выдерживали и пяти минут в вонючей резиновой маске с тяжелой жестянкой, висевшей под подбородком; она оттягивала голову, била по груди, когда человек бежал, и очень мешала стрелять. Среди солдат ходили разговоры, что это изменники-немцы, которые под покровительством немки-царицы захватили все интендантские посты, нарочно сделали такие противогазы, чтоб солдаты не могли ни стрелять, ни бежать. Говорили, что первые противогазы, придуманные фронтовиками — нос и рот закрывался смоченной в специальном растворе ватой, — были надежнее. Капитан Залонский, когда тренировались офицеры, смог пробыть в противогазе не больше пяти минут. Его тошнило, лицо посинело. Подпоручик Докука вообще отказался надевать маску, сказал, что лучше он задохнется от газа, чем от противогаза. «Не все ли равно, от чего помирать», — мрачно заключил он. Дольше всех продержался я — полчаса; запах резины, от которого многих тошнило, мне даже нравился. «Подвиг» мой был отмечен в приказе по батальону, капитан ставил меня, подростка, в пример другим.