Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 79)

И поехал. Только тронул поводьями коня, и тот пошел, а под ноги ему будто туман по земле разостлался. Все глубже в туман входил конь, а потом и совсем сошел туда, вниз, туманом укрылся…

Анэта спросонок вскочила на печи. Ее покачнуло, едва успела ухватиться за брус, чтоб не упасть. Пришла в себя, сидела, озиралась вокруг. Все внутри у нее дрожало от пережитого — полусна, полувоспоминания. Это же надо, чтоб на старости лет, перед смертью, снилось и вспоминалось все это молодое! «Ишь баба, хоть и сейчас за солдатика замуж иди!» — посмеялась над собой, слезла вниз, подошла к окну, потом посмотрела на часы — чуть только и подремала. Но надо же такому присниться, вспомнить теперь. Почти полвека прошло, как нет хозяина. После гражданской, в которую еще парнем воевал, пришел домой израненный. Уже при колхозах умер от чахотки. Сын от него родился. Одной растить дитя надо было, поле подымать, за домом присматривать — не будешь же запускать, чтоб люди потом над ребенком смеялись, чтоб за мать стыдно ему было. Это уже в нынешнюю войну начали заезжать к ней партизаны, а чаще один — Борисов.

Ну и что ж, что кололи ей глаза Борисовым. Это все умеют. Она и сама не глупая, видела: много дур тогда было, будто не знали, что партизан этих где-то семьи ждут, что, как кончится война, каждого домой потянет. Так война людей по свету поразбросала… Знала, почему ж нет. Но у нее с Борисовым не так, как у других. Может, всего и счастья на ее бабьем веку были те два года, пока не подошел фронт. Хоть и не часто мог он приезжать. Но как же она его ждала! Кажется, сказал бы — забрала бы Федю и следом за ним пошла, как те партизанские жены, вместе со своими мужиками взяв винтовки… Вернулся бы Борисов, если бы не погиб на фронте. Она не сомневалась, что вернется, ведь знал, что ребенок родиться должен, хотел его. Анэта ни разу не пожалела, что родила дитя от Борисова: если и пропал человек, то хоть дитя от него осталось. А люди… поговорили — и перестали. Теперь, может, кто и завидует, что отважилась она.

Людей слушать надо, но и свою голову иметь.

Анэта открыла сундук, достала чистую одежду, большой коричневый платок с махрами, кожушок, переложенный от моли пижмой.

Удивилась, как тепло и свежо желтели изнутри сосновые доски, будто и сделан этот сундук недавно, а не тогда, когда ей, девушке, собирала мать приданое. Анэта тихонько дотронулась до сухого, гладенького дерева, словно хотела почувствовать его прежнее тепло, вынула из ящичка связанные суровой ниткой два крестика, Федин и Валин, и привязанное к ним ее колечко, такое тоненькое, маленькое и нежное в ее грубых пальцах. Крестики надо было отдать детям. Да как же отдашь — не возьмут.

Крышку сундука Анэта опустила осторожно, как бы боясь потревожить что-то живое; оделась, взяла деньги, вышла во двор и только когда вставила в просверленную в косяке дырку ключ, чтоб замкнуть хату, вспомнила, что забыла в кочережнике палку, должна была вернуться за ней, недовольная этим — дурная примета.

Со двора торопливо пошла стежкой вдоль забора. На улице не было ни души, как и обычно в зазимок, когда на холодную серость не хочется даже смотреть и через окно из теплой хаты. Рукавицы Анэта забыла, а острый морозный ветер не только припекал холодом щеки и выбивал из глаз слезу, но жалил и руки, так что не чуяла их. А когда-то зимой в самую стужу без рукавиц могла работать.

За деревней, склонив голову, чтоб не так донимал жестокий ветер, Анэта твердо и ровно, уверенно направилась по высокой, хорошо укатанной насыпной дороге к центральной усадьбе — к новому колхозному поселку, с гладкими, серыми шиферными крышами одноэтажных домиков и одним двухэтажным, будто главным среди них, рядом с водонапорной башней, над которой трепетал, взлетая на ветру, красный флаг.

VI

За окнами стояли темные сумерки. Холодно и сильно бил в стены ветер, будто стены мешали ему, и он возвращался и возвращался, испытывал крепость каменной преграды и снова отступал.

Митя не торопясь встал с постели, надел синий трикотажный костюм, спустился со второго на первый этаж в большую комнату. Поприседал, помахал руками, потом пошел в ванную, с удовольствием фыркал под душем.

Митя вставал рано и теперь, хотя в этом и не было особой необходимости — не уборка или посевная, техника на ремонт становится. Но Митя знал, что люди удивлялись и с уважением говорили: в какую рань ни приди на центральную — мотоцикл инженера уже здесь.

Регулярно делать физзарядку Митя начал после того, как заметил, что полнеет. Он был убежден: когда руководитель толст, это неприязненно настраивает подчиненных, — полениваешься, слишком много сидишь, если гонит тебя вширь. Правда, гимнастику делал не очень старательно — помашет руками, потопает ногами, чтоб раз мяться. Неизвестно, стройнее ли становилась фигура, но после гимнастики и душа аппетит у него утром — будь здоров.

Митя вернулся в спальню, взял электробритву, включил. Бритва тепло и мягко заурчала в руке.

Жена спала, повернувшись лицом к стенке, ровно, спокойно дышала. Она привыкла уже, что встает Митя рано, и не просыпалась. Митя смотрел на полное, круглое плечо жены, на то, как крепко она спит, и чувствовал, что его немножко злит, что ли, это ее спокойствие. Трудно было узнать ту худенькую, пробивную и шуструю девушку, с которой он познакомился в Карелии, куда приехал прямо из армии, в этой женщине с ленивой уверенностью в каждом движении, казалось, она достигла всего, чего ждала от жизни, и теперь осталось только наслаждаться ею. И Валя любила похвастать, что свою жизнь она создала своими руками: не послушалась матери, бросила деревню, не побоявшись уехать в далекие края. Не поленилась, выучилась на фельдшерицу, заставила и Митю окончить механический техникум. Она настояла, чтоб они оставили и Карелию, и город, чтобы вернулись в деревню — тут и квартира сразу, и деньги, и все что хочешь. И она — человек, и Митя — инженером. В конце концов, и квартира, и деньги, на которые куплены все Вадимы наряды, Митины, и если б не он инженером в колхозе, на такую барыню, как фельдшерица, не очень посмотрели бы… Да по правде говоря, такой рай, как должность колхозного инженера, не очень тешил Митю. Поэтому он поступил в заочный институт, добился, что признали его одним из лучших колхозных инженеров в районе, и был уверен, что ему по плечу масштабы и побольше, особенно теперь, когда так широко вошла в сельскую жизнь механизация, которая приведет к индустриализации деревни… Валя скептически посмеивалась над Митиными планами, не спорила, больше потому, что была довольна достигнутым и верила — от добра добра не ищут.

За этот год, особенно во время уборки, посева озимых, Митя себя показал отлично: техника работала без поломок, без простоев. Секретарь райкома собрал инженеров со всего района и, приводя в пример их колхоз, показал, как должны быть организованы и подготовка техники, и ее обслуживание, и технология проведения работ. Митя имел полное право рассчитывать на скорые перемены в жизни и был к ним готов.

Когда Митя, уже одетый, спустился вниз, на кухню, на плите стоял чайник, на сковороде жарилось мясо, на доске лежал нарезанный лук.

Митина мать, в широком пестром платье, в душегрейке, в косынке, завязанной на лоб, суетилась на кухне. Когда б Митя ни встал, мать уже готовила ему завтрак, будто нарочно подстерегала его. Теперь Митя привык к этому, а в первое время было не по себе: все годы, пока они жили вдвоем с Валей — и когда училась она, и когда малыш был на руках, и когда на работу ходила, — всегда вставала, на холодной веранде на керогазе завтрак готовила… А теперь все заботы о муже передала матери, словно только и ждала этого.

— Доброе утро, — поздоровался Митя.

— Доброе утро. Почто так рано поднялся? Чай, не уборка…

— Земля, мама, тех не любит, кто поздно спит. А без машин теперь земля запустеет. Ни молока, ни мяса не будет.

Мать каждый раз спрашивала, зачем он так рано встает, и каждый раз Митя отвечал, не то всерьез, не то в шутку, но так, чтоб ответ был по душе матери.

— Оно-то верно, раз ты начальник над машинами…

Мать уже пять лет жила у Мити. Спала она в одной комнате с Генкой — присматривала, чтоб не раскрылся ночью внук, не простудился бы. Мите казалось, что мать боится спать одна, потому и не захотела жить в большой комнате. Совсем недавно Митя почему-то проснулся ночью. Ему почудился какой-то шорох у сына. Он осторожно приоткрыл дверь. Мать не спала. Сидела на стуле у окна в одной сорочке. Тишина, луна во все небо. А на земле пусто, словно замер бескрайний полевой простор. И такой белой тоскою глядит земля в окно, такой грустью, что хоть поднимайся и иди, иди, куда глаза глядят — и ничего не увидишь нового, только эта белая печаль над пустой землей, что не отпускает сердце, будет идти вслед, вести тебя…

Митю испугало и мертвенно-белое от лунного света лицо матери, и слезы, и такая скорбь на лице, какая бывает у узника, когда глядит он за окно, на волю.

Митя не решился потревожить мать…

Письма из родных мест, от брата Ивана, Митя получал в кои веки раз. Ведь это от него, приехав после Карелии в гости на родину, на Шарью, Митя и забрал мать к себе. Он поначалу не узнал мать: из еще моложавой, сильной женщины превратилась она в сутулую старушку, которую братец Иван, научившийся водочку попивать, бил и выгонял из дому. Выгонял не только мать, но и жену с детьми.