Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 77)

Мать и до сих пор убеждена, что от смерти ее спасло то молоко.

Через неделю она встала. И на дворе потеплело. Ни облачка, ни ветерка, за три дня земля подсохла. Дни эти доживали свою короткую пору тихо и нежно, в легкой печальной дымке, и от этой тишины и печали не могло не защемить сердце.

Мать, как только пошла на поправку, чуть вернулись силы, начала вставать, сама топить печь, хотя еще побаливала голова и не оставлял, мучил кашель, от которого разрывалась грудь.

Вытопив печь, мать стала собираться на свои сотки, и, когда Федя попробовал сказать, что ей бы еще надо поберечься, мать накричала на него, так же, как и всегда кричала — долго и бестолково: у других людей семьи, они гуртом мигом выкопают картошку, а потом и свиней выпустят на самопас, и коровы потом пройдут. Она не виновата, что за колхозной работой своей не видит, хотя жить и зимовать зиму надо на то, что дома сделаешь, ведь на трудодень не хватит и кур прокормить… Она не замечала и сама, как начинала свариться, будто все только и хотели обидеть или обмануть ее. Федя не стал спорить и даже обрадовался: если она опять так заговорила — значит, поправится.

Мать попыталась сама копать, выкопала несколько кустов картофеля, остановилась, утерла пот со лба, отдышалась и прикрикнула на Федю, будто он был виноват:

— Чего стоишь, не на гулянку вышли! Бери лопату!

Он копал аккуратно, старался подымать кусты наверх, чтобы меньше картошки оставалось в земле, чтоб легче было собирать ее. Видел близко перед собой, как неловко копошилась на коленках Валя, ее маленькие, по-детски пухлые ручки покраснели. Он старался не смотреть на эти красные, как гусиные лапки, руки.

Картошка уродилась мелкая, с куриное яйцо. Где ей вырасти крупнее на неухоженной, который год не паханной земле, только и знавшей что лопату. Он тоже был еще мал, худой и слабый для такой работы, и, кабы мать была здорова, она сама бы копала. Но теперь она непривычно копотливо и медленно собирала выкопанное, и Федя даже успевал отвозить выбранную картошку на старой повозочке, в которой когда-то возили его маленького.

Работа шла ровно, и до вечера они бы, может, и кончили.

Федя только высыпал привезенную картошку в погреб и выходил со двора, когда увидел, что к матери на сивой маленькой лошаденке подъезжает Дягель. Федя услышал, как Дягель громко и угрожающе спросил:

— Так это ты такая хворая? Коллективное пусть пропадает, а свое гребешь?

Сивая лошадка потопталась на выкопанной картошке и потянулась мордой к корзине.

Мать что-то говорила, не вставая с земли, но бригадир сполз животом с лошаденки — раздобревший, в рыжем выгорелом зипуне, подпоясанный широким ремнем, в защитной фуражке и черных галифе, с когда-то желтыми, а теперь грязными кожаными леями.

— Не допущу саботажа, вредительства! Марш на работу в поле, симулянтка! — Он с размаху ткнул сапогом корзину.

— Александорка, что же ты делаешь? — Мать попыталась подняться, но Дягель толкнул ее в плечо, и она снова села на землю. Громко заплакала Валя, бросилась к Дягелю, задергала за калошину, но он будто и не заметил этого, с размаху ударил лопатой по земле, и черенок переломился.

— Пораспускались, сволота! Я вам покажу вредительство!..

Федя и до этого слышал, что Дягель ломает лопаты, но от того, что увидел, зашлось и упало сердце. Он бегом кинулся во двор, схватил из-под стены колун, старый, ржавый, на длинном топорище, и изо всех сил побежал на огород. Не видел уже ни матери, ни Вали, только Дягеля, который топтался на месте, словно искал, что бы еще ему сломать. Его сивый конек под седлом, не поднимая головы, подбирал картошку. Федя видел, что Дягель заметил его, какой-то миг растерянно повертел в руках обломок лопаты, потом торопливо бросил его на землю, навалился животом на конька, который даже покачнулся под ним, хватил его кулаком по боку и крикнул, пригрозил:

— При исполнении!.. Под суд подведу!.. — и еще раз на всякий случай ткнул конька каблуками под бок.

Федю потом долго трясло.

Дягель тогда не только оштрафовал мать на десять трудодней, но и заявил участковому. Тот допрашивал Федю, но так ничего и не сделал. Дягель написал жалобу в район, и оттуда пришел приказ исключить Федю из школы. Директор Аляшкевич сам ездил в Грезок, и семилетку Федя окончил.

А летом, после семилетки, мать положила в полотняную торбочку две лепешки, дала денег из тех, что выручила за проданных поросят, и он босиком, со старыми башмаками, подремонтированными Кульбицким, через плечо, пошел в Грезок, а оттуда на Шишчицы к шоссе, чтоб пешком добраться в город к новой жизни…

Мать не провожала его, только вышла следом со двора на улицу, заплакала и заспешила на работу…

V

Анэта закрыла истопленную печь, подмела хату, потопталась туда-сюда. Не давала покоя какая-то забота, не сиделось на месте. Оделась, вышла во двор, на улицу.

Холод ходил на просторе. Земля смерзлась камнем, даже побелела. И ветер бежал по улице, упругий и холодный, как весенняя снеговая вода. Ровно, густо шумели деревья. Ветви их не шевелились, не раскачивались, а вытянулись в одну сторону — по ветру, — как трава в реке по течению. И серые, тонкие шли над землей облака, сквозь них никак не мог пробиться солнечный свет, пускай холодный, но от него веселее, а потому, кажется, и теплей. Нет, надолго не хватит сил ни у холода, ни у ветра. Сдаться должна эта ветреная стужа, обессилеть и опасть на землю снегом или дождем.

Анэта засмотрелась на деревья и даже вздрогнула, когда слабенько пикнула рядом машина. Серенькая легковушка, такая же, как у ее Феди. В воздухе тепловато запахло бензиновым перегаром.

«Ведь это, Гэлька говорила, суббота сегодня!» — спохватилась Анэта.

Догадка, почему так неспокойно, такие снятся сны, озарила Анэту. И как это она забыла: всегда же ей снится и вспоминается, когда приедет кто. А уже если Федя хочет приехать, Анэтина душа никогда не ошибется. Стоит ей увидеть сон или какую-нибудь примету, что сын приедет, и ожидание почти всегда оправдывается. Федей она гордилась. Пускай в науку не пошел, рабочий, однако человеком стал. Вот Дягелевы хлопцы… Пропали, как собаки. Старшой поехал в город, разбосячился на отцовых деньгах, хулиганом стал, в тюрьме сидит. А меньшой, вишь, на трактор сунулся, чтоб искалечиться. А разве сравнишь, как росли дети, присмотр какой за ними был? Она, вдова, с голоду пухла, в хате нечем было протопить! Но она знала, что детей надо вырастить и выучить, в люди вывести. Пускай она сама глупая и сварливая баба, пускай не жила, света не видела за работой, но детей воспитала. Черта с два глупая! Бедная вдова, вот и помыкали как дурой, а когда стали колхозы, когда после войны поднялись они малость, в ударницах ходила, в районы возили. Кабы глупая была… И теперь вот, на старости лет, имеет и пенсию, и усадьбу свою, и сама себе хозяйка, ни у кого уже не пойдет просить на кусок хлеба, еще у нее попросят.

А Федю она любила… Может, потому, что когда-то в их семье не было парней, только сестры, и мать Анэтина кляла долю, что дает ей бог одних девок, а может, и потому, что Федя был один сын у Анэты и родился уже сиротой — отец даже не видел его.

Как не хотелось ей когда-то идти в другую деревню, в чужие люди! Будто душа чуяла горькую долю… Да где ж не пойдешь, коли у отца девок полная хата. Ладно, что еще брали, не то что ныне…

Что о своей жизни думать или вспоминать. Прошумела она, уплыла. Теперь о детях думать надо.

Анэта сама решила, что поедет нынче зимовать к Феде. Разговор шел не первый год. Сперва Анэта слушала и только усмехалась: здоровья хватало, держала еще и корову, поросят, известно, ни про какие там переезды-переходы и не думалось, да и не такая она дурная, чтобы сбыть свой дом, ехать в чужие углы — пускай даже к своим детям, — чтоб потом искать, где голову на старости лет приклонить. Хотя каждая мать верит своим детям, однако ж и дети уже не такие, трепку уже не задашь, чтоб слушали. Разве поверила бы она, что Валя с Митей откажутся ее участок засадить? Анэта и не подумала бы его забросить. Раньше Федя приезжал, а в ту весну прихворнул, лечиться посылали. Анэта к дочке, к зятю — а те и своих соток не засевают, что колхоз дал. Куда же на материны идти. Да еще и рассердились на нее — побереги здоровье, на что тебе эта земля? Так и запустел участок.

Анэта тогда наплакалась; говорила, что ноги ее не будет у дочки, если и помирать придется… Помириться-то помирились, но теперь, когда и сама почувствовала, что зиму зимовать одной страшно, сказала, что поедет к Феде, а то никогда не была в гостях и хочет поглядеть перед смертью на город и как живет сын.

Торопливо возвращаясь к своей хате, Анэта корила себя, что не догадалась о Федином приезде. Ведь он же боится за нее в такой холод. Да покуда мороз и нет снега, как раз дорога сухая для его машины, как раз и приехать.

Анэта вошла во двор, огляделась, будто ища взглядом сынову машину, и почему-то с облегчением вздохнула. Ничего не было во дворе. Даже охапки дров под стрехой у хлева. Дрова Федя сложил в хлев еще летом. Анэта отворила хлев, постояла, поглядела, как будто не знала, что нет же там ничего живого, разве, может, мыши, закрыла хлев, подошла к двери в клеть, но и ту отворять не стала.