Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 75)
Ругались они обе долго, с жаром, припоминая друг другу всю жизнь, ведь и рассказывали же, дружа, о себе все без утайки…
Проходила неделя, каждая соскучилась уже у себя в хате, Анэта брала кувшинчик, оставшийся у нее, и несла Гэльке.
Заходила, здоровалась: «Добрый вечер», ставила кувшин на стол и, уже будто собираясь уходить, говорила:
— Вот забыла, а тебе, верно, нужна посудина?
— Невелика беда! Не очень и корова доится. Да и поросенку выливаю. А эти два дня что-то есть не стал было. Так славно ел, а тут — как ножом отрезало.
— Перекормила, должно. Я ж тебе сколько раз говорила: не лей ты сладкого молока. Кислым никогда не обкормишь. Свинья же как обожрется чего, долго в рот не возьмет.
— За этой же, за колхозной работой вечно спешишь…
Про ссору не вспоминали — ни одна, ни другая.
За разговором Гэлька наливала старухе в кувшин молока, подавала, как будто между ними ничего и не было. Анэта брала кувшинчик, еще стояла у порога, потом садилась на скамеечку. И уже разговаривали мирно о всех знакомых-соседях, дружно, согласно хвалили или хаяли.
Если б кто спросил у Анэты, почему она так легко прощала Гэльке, то Анэта сказала бы, что ей Гэльку жалко. Ведь смолоду была и рослая, и здоровая, и с лица хорошая. Да получилось так, что до войны не вышла замуж, а после войны и мужчин не осталось. Любила работу, за работой света не видела. Может, кабы больше по гулянкам бегала, то и нашла бы какого-нибудь мужчину или хоть дите бы нажила.
А теперь силы на убыль, деньги, что зарабатывает, без толку растрясла.
По Анэтиным словам выходило, что если бы не ее участие, не ее советы, то пропала бы давно Гэлька, ничего бы не имела.
Анэта знала это точно. И даже сама Гэлька, на людях, говорила, что если б не Анэта, то она, Гэлька, неведомо как и жила бы…
Гэлька с лоханью в руке спешила из хлева, остановилась, вытерла руку о фартук.
— Вот хорошо, что вы, тетка, пришли! У меня все внутри аж дрожит. А тут печь еще не прогорела, а мне бежать надо. Ой, тетка!
— Куда ж это тебе так надо бежать?
— Александра же нашего хлопец перевернулся ночью нынче на тракторе. Ему аккурат в армию идти. Надо мне бежать туда.
— Это меньшой Дягелев?
— Меньшой. Старший же сидит еще в тюрьме, полгода осталось.
— Ну, пойти тогда надо, известно, родней приходится. Только нечего так уж дрожать. Рук же теперь под него не подложишь. Ты о себе немножко думай. Александр из-за тебя так трястись не станет, если что случится. В работе помочь не слишком спешил или спешит, чужие люди делают…
— Оно-то, может, и правда, да я тут подумала…
— Лишнего не надо думать, и лишнего нечего к сердцу принимать. Пойти надо. Вот гляди, говорят, нет бога. А бог, он есть. Как этот Александр всем вертел, что вытворял? И крал, и у людей брал. А не впрок добро. Старший хлопец, вишь, сбился с пути, в тюрьме. Меньшой тоже подставил голову. На чужих слезах счастья своего не построишь!..
— Тут же не о том, тетка. Хлопец же не виноват.
— Оно, известное дело, так. Однако ж и ты ко слишком-то убивайся. Век прожила, а о себе думать не умеешь. Себя немножко пожалей. Что тут тебе делать осталось?
— Вот за печкой только поглядеть, чтоб прогорела.
— Погляжу я, дотоплю.
Анэта зашла следом за Гэлькой в хату, взялась за кочергу, подгребла угли. И, стоя у печи, спросила:
— Какой же день сегодня? Пятница? Радиво мое только шепчет…
— Суббота уже сегодня.
— А ты денег лишних не бери. Привыкла разносить! — прикрикнула Анэта на Гэльку, видя, что та роется в шкафу.
— Нет, это я косынку ищу…
— А-а, будто я тебя не знаю. Хлопца-то я не помню. А Анцю Дягелеву жалко мне. Такая хорошая девка когда-то была. И женщина такая ловкая. А счастья не видела. Вертел он весь век всеми, пакостил и с бабами, и с людьми…
— Ай, тетка, что теперь говорить… Пошла я…
IV
Федя привык вставать ровно в семь. И в будни, и в воскресенье. Вставая в семь, он успевал собраться и прийти вовремя на завод. И за много лет просыпаться в одно время вошло в привычку. Или ему только кажется, что всю жизнь вставал так рано, ведь в молодости любил поспать? Стареет. Дожил до таких лет, что не спится. Хотя никогда не думает человек, что стар, всегда кажется ему, что еще молод.
Федя встал тихо, чтоб не разбудить жену, надел тренировочный костюм, — не любил и никогда не носил пижам, напоминали они ему что-то больничное, полосатое, а больниц он боялся, может быть, потому, что никогда не хворал и, проходя мимо просторных корпусов городской больницы, удивлялся, какая она большая и как много там людей, и не мог представить там себя в течение долгих дней. Даже когда выяснилось, что у него гастрит, сам каждый день стал пить отвар зверобоя, не столько веря в поправку, сколько из-за того, что боялся попасть в больницу.
Он вышел в другую комнату, приоткрыл дверь на балкон и даже посторонился от холодной, густой морозной струи, что, как вода, хлынула навстречу. И было что-то в этом холоде такое крепкое, здоровое, что Федя минуту стоял неподвижно, чувствуя, как это здоровье передается и ему.
Потом вышел в коридор, приоткрыл дверь в детскую, а сам прошел на кухню, сел на белый с тонкими поисками табурет, закурил беломорину — не мог никак отвыкнуть курить натощак. Когда-то, как только пришел из деревни в город, начал сам зарабатывать, и одеться хотелось получше, и закурить для форса перед девчатами, — тогда не хватало денег ни на одежду, ни на папиросы. Теперь хватает и на то и на другое, хотя и не тянет заглядываться на девчат. Надо бы бросить курить. На все свое время, и надо уметь понять это и не противиться, ведь вся жизнь человека идет по своим извечным кругам. Словно догоняешь что-то новое, лучшее, и жалеешь и вспоминаешь старое, пока вдруг не оборвется и эта долгая и короткая стремительная погоня, а вместе с нею кончится и человеческая жизнь.
Много времени прошло с тех пор, как Федя с полотняной торбочкой ушел в город. Теперь он уже заслуженный и опытный рабочий, мастер своего дела, как говорят о таких. А вот когда-нибудь исчезнет, как пылинка, и останется от него память, может, только на одно поколение, потому что память об отцах живет один век с их детьми…
Подчас несуразные мысли лезут в голову человеку, когда волос к седине идет, а самого к детству ведет…
— Ты уже не спишь, отец?
Он не слышал, как подошла Лена; стала рядом, провела рукой по волосам.
— Седеть ты стал, Федя.
Он не ответил, прижал ее маленькую худую руку к своей жесткой небритой щеке, другой рукой обнял и привлек жену к себе, почувствовал ее тепло:
— Спала бы еще, Лена.
Она всегда вставала, когда подымался он. Каждый день провожала до дверей, и потом он видел, как через окно смотрела ему вслед. А сегодня нечего было делать дома в такую рань, можно бы отдыхать, пока спят дети.
Жена ничего не ответила, погладила ладонью по щеке и не отошла. Ему было хорошо от этой материнской ласки, от ее доброты, которую он стал замечать и понял только в последние годы и которая, вспоминал он, была в ней с первых дней их совместной жизни. Теперь не раз хотелось сказать ей доброе, благодарное слово, а он не решался. Почему-то было стыдно так же, как стыдно признаться на словах, что ему приятна ее ласка, что он ждет ее и поэтому счастлив… С годами скупеет человек на откровенность, будто все оставляет для себя.
— Старая я стала, худая и некрасивая, — вздохнула Лена, и он ничего не сказал, только поцеловал ее руку и крепче прижал жену к себе.
Лена и в сорок оставалась худенькой, маленькой, с веснушками на лице, где уже обозначились морщинки. Волосы не густые и не пышные, темные и коротко подстриженные. Но в серых, неожиданно глубоких глазах светилась доброта, которая и делает человека красивым той красотой, выше какой не бывает на свете. Надо уметь почувствовать эту красоту. И счастлив тот, кому судила судьба ее повстречать. Феде теперь страшно было подумать, что он мог прожить жизнь и не узнать этого.
— Боже, дети скоро встанут, а я нежничаю с тобой, как молоденькая, — тихо засмеялась Лена, села на табуретку, по-девичьи сжав колени. В легком летнем платьице, гладко причесанная, она и всегда, сколько он ее помнил, была такая же аккуратная и по-летнему привлекательная.
— Чем тебя сегодня кормить? Что с тобой происходит?
— В тебя второй раз влюбился!
— Боже, Федя! Хоть бы в какую-нибудь молоденькую… — Она тихо и счастливо засмеялась, наклонила набок голову, вдруг серьезно посмотрела на него, отрицательно покачала головой: — Боже, Федя, нет, нет!
И лицо ее стало на какой-то миг несчастным и испуганным, будто испугали ее собственные мысли или только что сказанное. И в глазах ее светилась такая беззащитность, что он сделал движение встать, сказать что-то, но она сама виновато улыбнулась:
— Я поставлю тебе кофе, Федя.
— К матери надо ехать. Холодно у нее там, верно. А мы ведь собирались поискать тебе пальто…
— Успеем. Поезжай, пока снегу мало. Я и так боюсь, когда ты куда-нибудь едешь.
— Пройдем по магазинам, посмотрим тебе пальто. А потом поедем вместе.
— Не поздно будет?
— Успеем.
— А к Вале мать так и не захотела перейти?
— Да та не очень ее и зовет. А мать ведь рассчитывает, чтоб мне хата осталась, деньги чтоб мне были. — Федя усмехнулся. — К Вале она не пойдет и из-за этого.
— Я думала прибрать сегодня квартиру.