Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 71)
— Не то, не то. — Бельский сжимает руками голову. — А что то?
Он и сам знает, что вопрос чисто риторический и ответ на него не может дать никто, кроме нас самих. Рано или поздно мы дадим этот ответ, случай этот далеко не первый в нашей практике и, верно, не последний, но уже прямо не верится, что стрелка ваттметра способна переползти через роковую цифру 80.
Как всегда, разгадка приходит неожиданно и очень просто. А происходит это тогда, когда я сижу совершенно отупелый, неведомо чего жду и безнадежно поглядываю на своих молчаливых, павших духом коллег — на твердые желтые ногти Ракиты, когда он тянется за каким-то инструментом, на круглый выбритый до синевы подбородок Бельского, которым он время от времени шевелит, уставившись в схему прибора, на раскрасневшиеся нежные щеки Лены Козырь, с которых она сдувает прядки светлых волос. Ничего нового не нахожу я в облике коллег, перевожу взгляд на переходник — толстый многожильный провод, второстепенную, несущественную деталь нашего прибора.
Не знаю, как это у него получается, но взгляд мой перехватывает Ракита и тоже начинает пристально смотреть туда, где этот переходник соединяется с прибором, и все остальное перестает для нас существовать.
Пока я лихорадочно обдумываю то, что мне пришло в голову, Ракита берет свою отвертку с разноцветной слюдяной ручкой и начинает отворачивать винты, которыми переходник крепится к прибору. Сперва никто не понимает, что он делает, потом догадываются, но не решаются произнести и слова, чтоб не спугнуть, не прогнать то зыбкое, слабое, еще нереальное, что так много обещает…
Не выдерживает Лена Козырь. Да, не Логвинов — он сейчас очень боится снова попасть впросак, — а Лена Козырь, совсем наивная наша девчушка, которой еще только предстоит узнать, что это такое — находить и выправлять собственные ошибки…
— Надо проверить коэффициент стоячей волны переходника в этом диапазоне, — говорит она, пока Ракита снимает проводник. — Может быть, он слишком высок…
Ах ты умный наш ребенок…
Все сразу подключаются к работе. Бельский берется проверить проводник. Через минуту он прямо подскакивает на месте — наша догадка подтвердилась. Логвинов тут же распаивает головку, я подпиливаю зонд, и постепенно стрелка на шкале минует цифру 80. Она неуклонно движется вправо, пока не останавливается на 150. Да, именно сто пятьдесят милливатт мощность нашего генератора на заданном режиме — и это бесспорно, так же бесспорно, как то, что сын Логвинова точная копия отца…
Теперь в лаборатории становится шумно. Пряча глаза в припухших веках, смеется Ракита, обхватив толстяка Бельского, чуть не пляшет Логвинов. Я тоже смеюсь, потому что нет на свете таких прекрасных, таких умных людей, как мои коллеги…
А в конце рабочего дня меня вызвал Косенко. У него сидел Иван Гаврилович. Опираясь на палку, он поднялся, пожал руку, как старому знакомому, а Косенко отрекомендовал меня:
— Главный конструктор разработки Владимир Андреевич Дейкун. С ним и будете поддерживать непосредственный контакт.
Что за наваждение? Разве он не помнит, что было сказано и им и мною на нашем собрании? Я уже хотел было напомнить ему, но тяжело шагнул ко мне Иван Гаврилович и сообщил Косенко:
— Этот молодой человек сын моего фронтового товарища.
— А-а, чудесно, чудесно, — заулыбался Косенко.
— Скажи отцу, что загляну сегодня вечером, — продолжал меж тем Иван Гаврилович и, придерживая меня за локоть, повел к выходу.
— Прошу прощения, Владимир Андреевич, задержитесь, пожалуйста, — окликнул меня Косенко.
Я вернулся к столу. Косенко указал мне на стул, на тот самый, на котором я сидел, когда пришел со своей идеей…
— Вопрос разрешился скорей, чем вы думали, — сказал он, когда за Иваном Гавриловичем закрылась дверь. Сказал строго, даже сурово, и глаза его как бы запали глубже, а ресницы стали короче. — Скажу откровенно, ваше непонятное упрямство зашло слишком далеко. Но, на ваше счастье, все окончилось хорошо, и нам придется довести прибор до конца. Будем делать по нашему проекту.
Я мог чувствовать себя победителем, мог сказать несколько внешне скромных, а по сути язвительных слов, мог вздохнуть с облегчением. Победа была на моей стороне, и я мог держаться самоуверенно, даже высокомерно. Но все это меня как-то не задело, я только поинтересовался:
— А с неликвидами как?
— Ферриты мы передадим в другой отдел, там как раз появилась в них нужда. Считайте, что родились в сорочке… И прошу запомнить: я не люблю, когда без моего согласия устраиваются дискуссии, на которых обсуждаются работы отдела.
— К сожалению, это не я устроил нынешнюю дискуссию…
— Не рассказывайте сказок, — поморщился Косенко.
Мне оставалось только покинуть кабинет. Но у двери я остановился:
— Помните, Виктор Петрович, вы как-то рассказывали сказку о Красной Шапочке. Ну как охотник запил, про козье семейство…
Косенко удивленно уставился на меня: что это, мол, нашло на человека? Но я продолжал:
— А знаете, ведь эта сказка фальшивая. Не бывает так, чтоб все теряли разум, чтоб торжествовало зло.
Как-то даже повеселел Косенко, откинулся на спинку кресла. Я замолк, раздумывая, и он подстегнул меня:
— Ну, ну… Что же вы остановились?
— На самом деле вот как все произошло, — чувствуя прилив вдохновения, продолжал я. — Охотник бросил пить, ведь он человек, и в нем проснулась совесть. Кроме того, Красная Шапочка потребовала: либо трезвость, либо развод. О бабушке сейчас говорить не будем, в ней воплотилась народная мудрость, терпение и вера в победу добра.
— Интересно, — похвалил Косенко. — Я, значит, слышал другой вариант. Ну а вам все-таки советую подумать и над моим. А то иной раз не так все хорошо кончается, как вам кажется…
Пиджак его был застегнут на одну верхнюю пуговицу, полы разошлись, и под белой рубашкой обозначилось изрядное брюшко. А так и не заподозришь, что он полнеет, видно, тут играет роль исключительный покрой костюма…
Я предупредил маму по телефону, что приведу сегодня того доброго друга, у которого задерживаюсь, кроме того, добавил я, к нам в гости собирается Иван Гаврилович.
Сперва я, когда узнал о его намерении прийти к нам, хотел перенести знакомство Эли с родителями на другой день, но потом подумал, что это, пожалуй, и лучше. Меньше внимания будут обращать на Элю, и она будет чувствовать себя свободнее.
На улице по-прежнему дул холодный ветер, но из-за туч выглянуло солнце, растопило черные ледяшки на тротуарах, и потому кое-где стояли лужи.
На широких ступенях филармонии меня ждала Эля. Сегодня она была не в шубе, а в красном демисезонном облегающем фигуру пальто.
Она сбежала по ступенькам навстречу, взяла меня под руку и ласково потерлась щекой о мое плечо.
Когда мы вышли из подземного перехода, солнце ударило мне в глаза, ослепило, я не заметил лужи и ступил в нее. Остановился, оглянулся вокруг и сказал:
— Ты посмотри только — погода летная, как говорит мой друг Толя, и зима уже совсем состарилась. Морозец, а все равно на асфальте из-под сугробов текут ручейки. Идет весна, Эльвира Васильевна, идет! Хочешь, докажу?
Эля смешливо щурилась на солнце и тянула меня за руку.
Алесь Жук
ХОЛОДНОЕ ПОЛЕ
Перевод А. Островского.
I
Плохо, когда на не укрытую снегом землю падет мороз. Тогда становится неуютно на свете, как в погребе; ветер безжалостно пронзителен, и от него никуда не деться, не спрятаться, будто не осталось на земле ни одного теплого уголка. И земля тогда становится пустой и холодной, и страшно думать, что душа ее вся застыла, омертвела — и не будет больше на земле жизни.
Анэта ждала новолуния, когда переломится погода. Она нутром предчувствовала эту перемену, ей даже казалось, что незаметно помягчел, стал влажнее ветер. Почему-то верилось, что пойдет сухой морозный снег, а не станет хлюпать мокрый с дождем, — трудно было переносить низкую плывучую серость туч, хотелось чистого, белого, праздничного, чтоб порадовались глаз и душа. И еще тем, главное, тешила душу надежда на снег — что не вымерзнут зеленя. Со снегом отпустит мороз, притихнет ветер…
Анэте неохота было каждый вечер топить голландку, и хату выстуживало ветром. На ватное одеяло старуха накидывала еще кожушок, но под такими укрышками от тяжести болело тело и не было согрева. Старуха знала, что никакие одеяла ей не помогут, оттого что не осталось тепла в ней самой, выстудилась она за долгую жизнь. А потому надо привыкать к холоду, как привыкла за многие годы к одиночеству, к пустой хате, к длинным дням, не занятым работой; и дни тянулись, потому что не хватало уже сил переделать все домашние дела: протопить печь, покормить поросенка, кур. В глубине души Анэта не хотела думать, что это вправду так, ведь легче ее и проворней не было и не будет. Да не вечен человек на земле, как ничто не вечно.
Сколько она пережила и ровесников, и более молодых?
Даже не верилось, что так долго может жить человек, который век работал, шел всю жизнь, как конь в борозде.
Ужаснуло Анэту и будто вселило какую-то тревогу, что засохли, превратились в прах вербы у околицы. Те вербы, которые она помнила молодыми, с чистыми праздничными листочками; тогда ломали с них веточки, чтоб идти на вербной неделе в церковь.
Четыре вербы росли на лугу, толстые; только вдвоем, взявшись за руки, и обхватишь.