Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 69)
— Слушай, хлопче, ты меня лучше не заводи, — грозно хмурится Ракита, — а то и сегодня получишь на орехи. Три дня прогулять! Да другому сразу бы выговор или вообще вытурили. А с тобой еще носятся тут.
Он задумчиво покусывает кончик авторучки.
— Я посмотрел схему — исключительная штука может получиться.
— Брось, Макарыч. — Я поднялся, чтобы прервать этот ненужный разговор.
— Ай-яй-яй, тебя, выходит, только по головке надо гладить, — он потянул меня за полу пиджака и прикрикнул: — Сейчас же садись и слушай, что говорят! Хватит капризничать, как маленький мальчик. Подумаешь, обидели…
Он даже пристукивает кулаком по столу, и я послушно опускаюсь на стул.
— Ты убежден в преимуществе своего проекта? — строго спрашивает Ракита, и я утвердительно киваю головой. — Можешь доказать в любой момент?
Я только презрительно фыркаю. Мол, что за вопрос? Но кому доказывать? Прежде всего спросят, что думает относительно проекта Косенко. А тот уж постарается, чтоб не мои доказательства приняли во внимание, а его.
— Тогда я иду в партком, к Лапину. Далеко не отлучайся, можешь понадобиться.
Он отодвигает манжету, смотрит на черный облупленный циферблат с римскими цифрами.
— Пришел уже, верно. — Это он о Лапине, секретаре парткома конструкторского бюро.
— Послушай, Макарыч, — говорю я. — Давно уже хочу тебя спросить. Где ты раскопал этот музейный экспонат?
— Ты о часах? Трофей. С войны ношу. Самому надоели, да ведь не выкинешь, если хорошо ходят.
Уже почти все собрались в лаборатории, кое-кто подходил поздороваться или поглядеть, чего мы тут секретничаем с Ракитой. Он встал, поднял сжатый кулак:
— Держись, старик!
Ракита вышел, и сразу же ко мне подбежала Лена Козырь, вытянула вперед детскую шею и таинственно попросила:
— Дайте, пожалуйста, посмотреть схему прибора. Вашу схему.
— О чем вы говорите, Леночка? — шутливо сказал я, хотя мне было совсем не до шуток. К тому же вспомнил ее вчерашний выпад против меня. — Никакой моей схемы не существует, Лена. Есть наша и только наша…
— Не морочь, дед, голову, — прожевывая бутерброд, принесенный из дому — верно, не успел позавтракать, — подошел к нам Соломон Бельский. — Вчера мы с Ракитой разобрались в твоих бумагах. Я всегда говорил — голова у него варит, — повернулся он к кому-то, кто не был виден из моего «купе».
— Конечно, все знают, что Владимир Андреевич очень способный инженер, — высокомерно и категорически заявила чертежница Янкович.
Сегодня все оборачивалось совсем другой стороной. Перебивая друг друга, они старались мне показать, как тут меня ценят и уважают, какой я хороший и толковый инженер, как много сделал для лаборатории и лаборатория будто бы просто не может без меня обойтись.
Я с удивлением видел, что говорят они искренне. Тогда, может быть, вчера притворялись? Об этом я и спросил у Соломона.
— Ты вот что пойми, никто на тебя вчера не клепал. В самом деле отбился от коллектива, разве не правда? Но люди видят и хорошее. А что вчера больше неприятного говорили, так на то и профилактика. Сам знаешь, чем зачищают инструмент — наждаком…
— По какому поводу митингуем? — послышался у двери голос Локавца. Он оглядел всех быстрыми черными глазами.
— Да не митингуем, а беседуем, — поправил его Соломон. — Выдали Дейкуну то, что вчера не успели.
— А-а, — сказал Локавец и заторопил: — Все, товарищи, начинаем работать.
Я долго не мог понять, что за бумаги лежат передо мной, хотя несколько раз пробовал сосредоточиться. А когда переворачивал исчерченные синими линиями страницы, пальцы у меня мелко дрожали.
Вернулся Ракита. Ничего не сказал мне, даже не подошел, но примерно через полчаса зазвонил телефон. Трубку взял Локавец и, поговорив, сообщил мне:
— В двенадцать часов нас вызывают в партком. Ракита, — крикнул, — в двенадцать часов надо быть в парткоме! Обязательно!
— У-гу, — занятый монтажом реле, Ракита даже не обернулся.
Локавец снова стал перебирать свои бумаги, но то и дело поглядывал на меня. Что-то его беспокоило, и наконец он не выдержал:
— Ты не знаешь, зачем нас вызывают в партком?
— Как будто тебе не сказал Косенко. Это же он звонил?
Я знал, что с ним надо говорить только так — напрямик, тогда он терялся, не мог найти нужного тона. Вот и сейчас конфузливо хихикнул:
— Я хотел спросить, по чьей инициативе.
— Там выяснится.
Я давал ему понять, что мне неохота с ним разговаривать, но минуты через две он снова придвинулся со своим стулом:
— Ты, верно, думаешь, Локавец такой-сякой, Локавец не товарищ, плохой человек. Но я ничего не делаю за твоей спиной. Все по-дружески, открыто.
— Когда это тебе выгодно, — сказал я, не желая принимать перемирия, предложенного Локавцом.
— Ага, ты так разговариваешь… А сколько раз ты пользовался моим добрым отношением к тебе? Думаешь, я с самого начала не знал, где ты пропадал эти три дня? Разве я не мог тогда написать докладную?
— Ну, старик, век не забуду…
Он понял и сразу замолчал; так мы проработали до двенадцати, не сказав друг другу ни слова.
У Лапина уже был Косенко. Мы сели за стол, и Лапин, худой, с острым подбородком, всегда сдержанный, как бы ушедший в себя, сразу же объявил:
— Мы собрались, товарищи, чтобы обсудить, правда пока предварительно, в рабочем порядке, положение с прибором коррекции скорости, которым занимается ваш отдел. В партком поступили сигналы, что не все благополучно с проектом этого прибора. Будто бы выявились принципиальные расхождения. Давайте начнем с вас, товарищ Дейкун.
Я встал и, стараясь говорить сжато, только по существу, рассказал о своем варианте проекта и о том, какой предлагается вопреки моим доводам. Лапин, сам хороший инженер, знал нашу старую разработку, поэтому добавочных разъяснений не потребовалось.
— Спасибо, — сказал он, когда я кончил. — Кто следующий? Вы, товарищ Локавец?
Эдик живо вскочил, заговорил уверенным голосом школьного отличника:
— Без сомнения, проект, который предлагает товарищ Дейкун, имеет некоторые эксплуатационные преимущества. Прибор будет компактнее, даже, при известных условиях, более экономичен.
— При каких это известных условиях?
Лапин рисовал карандашом на листке бумаги черные стрелы. Стрелы эти были почему-то направлены в мою сторону. Я отметил это с невеселым юмором.
— Если не учитывать те издержки, которые потребует выпуск первой партии этих приборов, — с нажимом сказал Локавец. — Я имею в виду вот что. В экспериментальном цехе уже готово определенное количество узлов, которые мы рассчитывали использовать в новом приборе. Эти узлы, можно сказать, уже унифицированы, экспериментальный цех их освоил…
— Экспериментальный цех для того и экспериментальный, чтоб мы могли поручить ему любое новое дело, — сказал Лапин и добавил: — Экспериментальный цех — это еще не конвейер…
— Целиком согласен с вами, Федор Лукьянович, — решительно рассек воздух рукой Локавец. — Кроме того, есть несколько очень дорогих узлов… Они были заказаны нами еще для «шестнадцатки» и по проекту Дейкуна не могут быть использованы.
— Да что тут долго говорить, — подал голос Косенко. — Если мы примем этот вариант, хорошенькая сумма вылетит в трубу. А совсем недавно — вы ведь отлично помните, Федор Лукьянович, — на общезаводском собрании директор категорически запретил замораживать средства, вложенные в купленное и неиспользованное оборудование и материалы. А тут именно такой случай. Со временем мы сможем перейти на выпуск более усовершенствованных приборов. Но, товарищи, надо же учитывать конкретные обстоятельства.
— Так, все те же неликвиды, — тяжело шевельнулся в своем кресле Лапин. — В печенке они сидят, вот здесь, — он хлопнул себя по правому боку. — Нахватаете лишнего, а потом вертись, как хочешь.
— Но когда нет нужного оборудования, тоже плохо, а, Лукьянович? — смешливо наклонился к нему Косенко.
— Тоже плохо! — Лапин пристукнул по столу тупым концом карандаша. Все засмеялись. Лапин взял в горсть свой острый подбородок.
— Давайте выясним главное, товарищи. Какой вариант более перспективный?
И сразу же поднялся Ракита. Он переступил с ноги на ногу, поправил галстук, неторопливо заговорил:
— Ясно, мы не должны, не имеем права бросать на ветер государственные деньги. И проблема неликвидов — очень старая, сложная проблема. Я вот только думаю… Ну не подходит купленный прибор или оборудование для завода — изменилась конструкция или еще что, так передайте его тем, кто в них нуждается. Знаю: межведомственные барьеры, волокита — кому нужны лишние заботы? Но по-хозяйски ли это, когда, избегая лишних забот, потворствуем тем, кто боится лишний раз шевельнуться?
Лапин стал строже, сдержанно сказал:
— Товарищ Ракита, каждый вопрос надо решать там, где он может быть разрешен. Обо всем этом известно в соответствующих инстанциях, но не так просто навести тут порядок… Вы можете сказать что-нибудь конкретное относительно прибора?
— Разумеется. — Замечание Лапина не смутило Ракиту. — Я и говорю о нашем приборе. Мы из-за деревьев не видим леса. Вот вы спросили насчет перспективности… Вариант, который предложил Дейкун, лучше по всем технико-экономическим характеристикам. По компактности, по габаритам, по весу, по режиму работы, и поэтому я абсолютно убежден: надо делать только этот вариант. Без скидок на разные обстоятельства. Ведь в целом это даст значительный выигрыш.