Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 66)

Вере же теперь было, очевидно, все равно, есть я или нет, она даже не смотрела в мою сторону, целиком захваченная своими мыслями и чувствами.

— Ты считаешь, мы непременно должны были разойтись? — спросила она покорно и жалобно.

— Непременно. Теперь я в этом уверен…

— Но мне трудно было без тебя…

— Мне тоже… Однако сейчас легче, чем было с тобой.

— Ты ищешь покоя в любви?

— Я ищу обыкновенной жизни. Мне лично нужно было от тебя не так уж много. Чтобы ты плакала, если случится горе, смеялась, когда радость…

— А я что делала?

— Ты придумывала себя и меня. Тебе казалось, что я всегда должен был быть бесстрашным соколом, а я, как видишь, боялся… Себя ты придумала смелой и откровенной, а была… жестокой…

Я повернулся на стуле. Ветер упрямо рвал плохо укрепленный на столбе через дорогу указатель перехода и при сильных порывах отклонял его в сторону. У троллейбуса на повороте соскочил ролик, и девушка в джинсах и резиновых перчатках старалась установить его на провод, всем телом налегая на веревку.

Я повернулся, когда в голосе Толи послышалась горечь:

— Поехала с этим… джентльменом… Что ты в нем нашла? Утонченность, мужественность? Хотя…

— Напрасно ты о нем вспоминаешь… Тогда мне хотелось как-то расшевелить тебя. Да и злилась я на тебя, на себя, на весь мир…

Я вспомнил усталое, поблекшее лицо Косенко, его несвежие манжеты: не результат ли это сердечных мук, причиной которых была Вера? Если так, надо быть милосердным к своему противнику, нельзя на него наседать в такой критический момент. Надо хотя бы проявить сочувствие…

— Что ж, спасибо тебе, ты сумела и меня разозлить.

Он встал, отодвинул стул, который заскрежетал металлическими ногами по полу.

— Пошли, Володя, — позвал он меня.

Вера не шевельнулась, когда мы выходили, и мне стало ее жаль.

— Послушай, — накинулся я на него. — На кой черт ты заставляешь меня присутствовать при твоих семейных сценах?

— Прости, — сказал он, закуривая. — Ты мне был просто необходим. Боюсь, что без тебя я мог бы утратить ясность мысли.

Я посмотрел на его красивое, сейчас словно окаменевшее лицо — куда девалось давешнее радостное возбуждение? Да, непростая это штука — всегда сохранять ясность мысли.

Не было меня часа полтора, не больше, но в лаборатории поднялся переполох. Локавец, хмуря брови и в такт словам резко взмахивая рукой, сердито отчитал меня. В мое отсутствие, оказывается, пришел к Косенко представитель заказчика. Косенко собирает группу, которая работает над прибором, и выясняется, что главного конструктора прибора не могут найти. Это черт знает что такое, это разгильдяйство, распущенность.

Я чувствовал, что он распаляет сам себя. Его возбуждение я мог объяснить не иначе как разговором с Косенко. Да и сам Локавец проговорился:

— Шатаешься где-то, а я тут должен отвечать. Косенко так и сказал, что по этому можно судить вообще о дисциплине в лаборатории.

Я не очень огорчился из-за Локавца. Более того, я посочувствовал ему, потому что ему пришлось товарищеские отношения со мной принести в жертву строгости и принципиальности заведующего лабораторией, который не может простить нарушение дисциплины даже своему близкому другу.

Пока что эта новая роль ему не очень удавалась, поэтому он все сильнее хмурил черные брови, которые блестели в свете люминесцентных ламп, словно покрытые лаком.

— Ладно, Эдик, все уже понял, больше не повторится, — сказал я шепотом, наклонившись к нему, чтоб никто в лаборатории не стал свидетелем такого панибратства. — Ну что, показывал ты начальству чертежи?

— Показывал, — коротко ответил он и громко объявил: — Товарищи, завтра с утра состоится собрание коллектива нашей лаборатории.

Из своих «купе» высовывали головы сотрудники, каждый должен был отозваться на это сообщение: кто просто спрашивал, по какому случаю собираемся, кто тут же высказывал догадки, разумеется изощряясь в остроумии, поэтому Локавец подождал, пока народ немного успокоится, и разъяснил:

— Ну, во-первых, давно уже не собирались, во-вторых, начинаем работать над новым прибором и хотелось кое над чем подумать вместе. Одним словом, прошу завтра не опаздывать и не назначать на утро никаких срочных дел.

Чуть позже, когда все уже скрылись в своих «купе», я спросил у него, почему вдруг решили провести собрание.

Уставившись в бумаги, даже глаз не подняв, он буркнул:

— Ты слышал объявление. Больше ничего не могу добавить…

Ну понятно, они с Косенко решили поставить проект прибора на обсуждение, рассчитывая на поддержку лаборатории. Это как бы наперекор мне после того, как я сказал, что обращусь за помощью к общественности. Если Косенко берется за дело, то основательно, по всем правилам.

Но завтра я постараюсь растолковать и Раките и всем остальным, что есть экономия сегодняшнего дня, которая иной раз идет от страха испортить отношения с вышестоящими инстанциями, и есть экономия государственная, которая не боится конфликтов, стычек, некоторых неприятностей и потерь во имя неизмеримо больших выгод, как материальных, так и моральных. И необходимо распознавать ложь, похожую на правду, потачку, похожую на доброту, конъюнктурные соображения, похожие на мудрость.

Сохранить бы этот пыл на завтра, когда придется говорить перед коллегами. А то обычно в мыслях я могу кого хочешь положить на лопатки, хоть самого Цицерона. А как дойдет до дела, когда окажусь под взглядами множества глаз, куда только девается мое красноречие. Смешным и напыщенным кажется то, что хотел сказать, начинаю волноваться, стараюсь посмотреть на себя со стороны, окончательно теряюсь и стремлюсь сесть как можно скорее. А в следующий раз хорошенько подумаю, прежде чем снова вылезать на трибуну. Разве что в боевом запале выскочу, ну тогда уже не думаешь, какое произведешь впечатление, и получается неплохо.

Так что будем надеяться и завтра на боевой запал.

И вот наступило завтрашнее утро.

Мы вынесли стулья из своих «купе» в проход, ближе к раздевалке, поставили стол для президиума, и за него сели Косенко и Локавец. Сегодня Косенко выглядел, пожалуй, не лучше, чем вчера, то же усталое, серое лицо, которое он подпирал рукою, поглядывая на нас. Но манжеты опять были чистые, белые, как первый снег.

Локавец встал, откашлялся и начал:

— Надо отметить, что коллектив нашей лаборатории за последнее время неплохо поработал. Сдан заказчику важный прибор, имеющий большое народнохозяйственное значение.

Локавец ровным голосом перечислял заслуги каждого в создании прибора. Меня он не упомянул, но это можно было понять как настолько явное признание заслуг, что об этом и говорить не стоило. Ну ладно, пускай будет так…

Закончив перечень достижений нашей лаборатории, Локавец остановился, чтоб паузой подчеркнуть важность того, что собирается сказать, и продолжал:

— Сейчас, товарищи, начинается новый этап нашей работы, я сказал бы, весьма ответственный. Новый прибор надо делать с учетом погрешностей прежних наших разработок, добиваться максимальной его экономичности, повышать эксплуатационные характеристики. Однако некоторые наши товарищи то ли слишком зазнались, то ли еще в чем дело, во всяком случае, их поведение вызывает серьезную тревогу.

— А можно конкретно? — послышался голос Логвинова, молодого инженера, очевидно встревоженного этой фразой.

— Можно и конкретно, — согласился Локавец и посмотрел на меня. — Я имею в виду поведение и вообще трудовую дисциплину ведущего инженера Владимира Дейкуна.

Косенко опустил руку и выпрямился: присутствующих как бы тронула легкая судорога любопытства — слабый шорох пробежал по лаборатории.

— Да, мы не станем отрицать того, что Дейкун много поработал над старым прибором, что в проекте нового существенная его доля, но, — голос Локавца окреп, — тем более обидно, что товарищ Дейкун поставил себя над коллективом и докатился до прямых нарушений дисциплины.

— Говори яснее, — не выдержал Ракита.

— Пожалуйста… Думаю, все мы дадим надлежащую оценку поведению Дейкуна, если я скажу, что в самый разгар работы над старым прибором он позволил себе три дня прогулять без всякой причины.

Никто не отозвался на эти слова, но у меня самого как-то екнуло внутри. Вот оно что, оказывается… И как я сам не подумал о том, что прежде всего в вину мне будут поставлены те три дня…

— Вчера приезжает представитель заказчика, у начальника отдела совещание по новому прибору, а главного конструктора нет. Причина отсутствия? Никто не знает, потому что товарищ Дейкун считает ниже своего достоинства спросить разрешения у заведующего лабораторией.

Он сел на место. Лаборатория зашумела, и Локавец должен был снова вскочить:

— Тише, товарищи. Давайте по порядку. Кто просит слова?

— Пусть скажет Дейкун! — крикнул Ракита. Локавец взглянул на Косенко, как бы прося совета, и Ракита крикнул опять:

— Пускай он объяснит нам…

Косенко кивнул головой, и Локавец сказал:

— Слово товарищу Дейкуну. Давай расскажи нам, чем вызвала твоя недисциплинированность…

Я готовился защищать свой прибор, вести трудный, неприятный, но деловой спор, а тут на тебе — как нашалившего мальчишку тебя требуют к ответу за своевольничание. Откровенно говоря, я не знал, что сказать. Разве что давно забытое «простите, больше не буду»…

Я стоял, растерянно озираясь по сторонам, удивленно пожимая плечами и понимая, что выгляжу дурак дураком.